Вдовствующая герцогиня замка Оргарон

Шла и думала с легкой иронией, что будет чудом, если сегодня меня больше никто не потревожит.

– Госпожа, у меня закончились мази, притирания и настойки, – сообщил Стив, едва мы встретились в гостиной. – В одной из ваших деревень заболело сразу несколько семей. Не иначе как кто порчу али проклятие навел. Пришлось последние запасы истратить. Теперь надо бы бабок-ведуний посетить, купить у них травок из старых запасов. Новые-то еще не выросли. А еще, до кучи, в Лисьем Логу шестеро детей с лихорадкой, – Стив почесал щетину на подбородке.

 – Старуха Морена говорит, видели черного кота на крыше амбара три ночи подряд. Пришлось последнюю бутыль с мандрагорой отдать – еле уговорил не жечь солому вокруг деревни.

Он развязал мешочек, высыпав на стол сморщенные ягоды белладонны. Одна покатилась к краю – я поймала ее ладонью, ощутив липкий налет.

– Бабка Улята в Ржавом Болоте держит коренья прошлогоднего сбора. Ее дед учил травы по лунным дням собирать: мандрагору в полнолуние копает, а белладонну – когда тучи закрывают месяц.

Говорит, так сила в них сохраняется. – Он вытащил из мешочка скрученный в жгут сухой зверобой, показав почерневшие кончики. – Вот этот еще прабабка Ульяны сушила – в избе под стрехой, где дым от очага идет. Дымом вытягивает лишнюю горечь, но от кашля лучше свежего работает. Да вот беда – торгует Улята только за звонкую монету. А у меня после покупки серы на припарки…

Я достала из скрытого кармана юбки кошелек, вытряхнув три золотых на стол. Стив ловко подхватил их, спрятав за пазуху.

– А в Лисьем Логу бабка Грорка, – он фыркнул, явно не испытывая радости от будущей встречи с той бабкой, – торгует «слезами русалки». Это тину с озера смешивает с ивовой корой, да в бутылки разливает. Деревенские верят, что от сглаза помогает. Мне бы кору отдельно, но старуха упертая – либо весь замес покупай, либо уходи. – Стив потянул из кармана пучок засохшего чабреца, обвязанный ниткой. – Это у Марсы-шептуньи из Сосновки беру. Она над каждой травинкой заговор читает, пока сушит.

Дороже выходит, но раны под такой повязкой гноиться перестают.

Он помолчал, потом решительно повернулся к выходу.

– К вечеру вернусь, ну или к завтрашнему утру, – он кивнул, цепляясь мешком за гвоздь в дверном косяке. На пороге обернулся: – А вы, госпожа, зря без платка – сквозняки тут…

Его шаги по коридору потонули в скрипе половиц.

Я только вздохнула. Повседневные заботы догнали меня и после бала.

Зато до обеда меня никто не трогал.