Вечный воин

Подданные отметили речь шаньюя протяжным рёвом, после чего понеслись в атаку, как застоявшиеся лошади. Долина в ту сторону сужалась, поэтому армии сошлись во всю ширину ее, от подлеска до подлеска, не оставив места для продвижения гуннской конницы, которая оказалась в тылу. Может быть, так и задумывал Атилла. Ему, сыну степей, плевать было на пехоту, ценил только конных. Вот мы и стояли, наблюдая, как на склоне холма сошлись две пешие армии германцев и начали рубиться люто, беспощадно, с дотошностью и мастеровитостью этого народа и энергией, присущей пассионариям.

Лишь гуннские конные лучники, у кого еще оставались стрелы, посылали их по навесной траектории на вражеские головы, теперь уже не прикрытые щитами.

Как и положено командиру, я находился в середине первой шеренги своего отряда, стоявшего ближе к правому флангу. С моего места было хорошо видно поле боя. Я наблюдал, как «римские» германцы сперва потеснили «гуннских». Им было удобнее давить сверху вниз. Затем линия соприкосновения сместилась к подножию холма, и наступление застопорилось.

Теперь уже «гуннские» германцы начали поддавливать, то тут, то там выгибая линию контакта в сторону врага. Рев и звон железа стоял такой, будто на концерте хэви-металл-группы «Шабаш ведьм (Black Sabbath)», который я слушал примерно с такого же расстояния, гуляя по Бирмингему где-то года за три до начала своих путешествий по эпохам. Еще одним показателем жестокости сражения был ручеек, текущий от холма через порядки нашей конницы. Русло его было шириной метра полтора, но сперва вода текла медленно, занимая сантиметров двадцать в самой середке, и глубиной была всего сантиметра два-три, мой жеребец так и не смог толком напиться, только губы испачкал песком, из-за чего потом долго фыркал и тряс головой. Затем вода начала прибывать и краснеть, медленно переходя от бледно-желтого цвета до желтовато-красного. Вскоре ручей растекся во всю ширину ложа и наполнил воздух острым, резким запахом крови, из-за чего наши лошади начали нервничать, ржать испуганно. Вино войны пахнет страшно.

Часа через три, когда солнце начало садиться и слепить нам в глаза, мне стало скучно. Я сказал своим, чтобы оставались на месте, и подъехал поближе к месту боя. Задние пехотинцы оглянулись, посмотрели на меня. Поняв, что я свой и ничего приказывать им не собираюсь, потеряли ко мне интерес.

Мне всегда было любопытно, что делают и, главное, чувствуют те, кто расположился в последних шеренгах.