Ведьмины тропы

Тетка села на лавку возле мужа, видно, решив остаться здесь надолго, – а Нюта все медлила, и кадушка с водой оттягивала руку.

– Так и пялишься на девок, старый хрыч?

А дядькино лицо было неподвижным, стертым, словно и не человек, и всякий бы сказал: не понимает ни единого слова, что рассыпала перед ним тетка Василиса. Если бы Нютка не видала сама – только что ведь – проблеска в нем, ни за что бы не поверила.

Она шла по лестнице, а тетка все продолжала свою гневную речь, обвиняла в чем-то полумертвеца, и ответы ей были не нужны.

Нютка просила Господа о милости для своего дядьки. Понимала, что может она прийти лишь в белых одеждах, и сердце сжималось от тоски. Скоро дядька Митрофан обретет покой.

Зоя появлялась в келье через день, глядела кротко, рассказывала последние вести и не спешила уходить. Она принесла миску красной ботвиньи, и ничего вкуснее Аксинья не ела с самой весны.

– Сказывают, ты дитя убила, – молвила Зоя, дождавшись, пока Аксинья выхлебает все до последней крошки.

– Отчего сейчас спросила? Мы с тобой денно и нощно в лекарне были.

Вспомнились ей все, кто просил совета, а потом привязывал к ее хвосту грехи. Видно, настоятельница предостерегала послушниц, сказывала об Аксиньином преступлении.

– Скажи, – тихонько попросила Зоя. И в серых глазах ее что-то было взрослое, пытливое, такое, что Аксинья согласилась.

А рассказывать-то было нечего. И не девке, молодой, не рожавшей, пуганой, говорить о тех черных родах… Но знахарка раскрыла рот – и не удержать было потока.

Лизавета, дурная молодуха, обвинила ее в сговоре с бесами, в убийстве младенца. Да только не жилец он был. Еще когда сидел в утробе, сцепленный с матерью пуповиной, на Небесах знали: не выживет.

Аксинья вспоминала, сколько лет ходила повитухой по соседкам, по окрестным деревням. Но такого за два десятка лет не встретила.

Дитя Лизаветино являлось на свет долго, измотав до предела и мать, и повитух, и дворовых девок. Руки Аксиньи были до локтей в крови, пот стекал градом, даже сарафан с рубахой были мокрыми – то ли от крови роженицы, то ли от пота.

А когда увидела младенца, так и замерла в страхе.

Лицо жуткое, искореженное неведомой хворью. Неровный череп с шишками да выбоинами, а прямо на месте левого уха – вторая голова. Малая, неразвитая, без глаз, с тонким хрящом носа и ртом, уходящим в тельце.

Дитя не дышало, и Аксинья, обернув его тряпицей, хлопала по бледным ягодицам, тормошила, поверчивала вниз голову и старалась не глядеть.