Ведьмины тропы

Башмаки разъезжались, всякий шаг приходилось делать осторожно. Она боялась упасть, изгадить новую телогрею, алую, расшитую серебром.

– А ежели не придет? Вдруг пошутил надо мною.

Руки судорожно хватали холодные ветки, ноги силились удержаться на ледяной корке, что покрыла глинистые комья. Смутно пахло сыростью и корой ивы, деревья видели не первый сон и, казалось, предупреждали Нютку, качая ветками.

Уж не рада была своему хитроумию. Надобно слушать матушку, вести себя смирно и ждать счастья.

Нога поползла по льду, предательница, и Нютка повалилась на спину, взвизгнула: «Ой, мамочки!», успев в последний миг вытянуть руки, предотвратить падение. Камешки вонзились в ладони, оцарапав их до крови, и подол изляпало грязное крошево.

Нютка остановилась на пологом местечке, где лед обратился в хрусткое белое месиво и позволял стоять спокойно.

– Погоди, ты решила в ручье искупаться? – хмыкнул кто-то из зарослей ракиты, и Нютка почувствовала, как екнуло что-то внутри.

– Ишь, место выбрал! – ответила она с наигранным раздражением. – Того и гляди нос расквасишь.

– А так лучше? – Он безо всяких усилий подхватил ее на руки, и Нютка взвизгнула, представив, как покатятся они по склону оврага, а пуще оттого, что ни разу ее никто так не поднимал, не прижимал к себе, не окутывал жаром, от которого нега растекалась, словно растопленный мед по прянику.

– Поставь, поставь! – требовала она.

Парень сжалился и отпустил, а башмаки оставили рыжие следы на его новых портах.

Илюха не сказал ни слова, скинул с себя кафтан и постелил его на камень побольше, сел сам и позвал движением Нютку. Она хотела возразить, но парень улыбнулся, ей одной улыбнулся, как тогда, на берегу Усолки, и Нютка опустилась рядом.

Говорил он один: про житье в Соль Вычегодской, про сабли и пищали, про то, как ловко научился поджигать порох и стрелять, про остроги, где уже был и где скоро будет, про новых товарищей, про похвалы и свое будущее.

– Правой рукой стану твоему отцу, дай только срок, – хвастал Илюха, поднимал руку, видно, чтобы коснуться ее волос, но не решался, принимался махать ей, точно саблей, и повторял вновь те же глупости.