Ведьмины тропы

Она гладила бревенчатые стены, протирала лавки, выскребала грязь из углов и пела ласковое:

Антошка, милый сын, помогал ей, охотно сгребал сор и выкидывал в печь, просеивал муку, улыбался своей конопатой рожицей.

– Сынок, а где же Феодорушка? Не надобно ей сейчас одной быть. Горюшко у дитяти, – тише сказала Анна.

Сыну ее расти и расти. Всего на год старше Аксиньиной дочки, а матери главный помощник.

– Отыщи Феодорушку, за стол пора садиться.

Она вытащила из печи горшок с варевом – скоромное, исходящее паром, рождающее бурчание в голодной утробе, – с утра ни маковой росинки.

Поставила две простые глиняные миски: не хозяева, чтобы из дорогих блюд есть. А Феодорушке взяла серебряную, с богатым узором из листьев по самому краю. Протерла ложки, налила чистой водицы в канопки, вытерла со стола, узрев сор.

Сынка и Феодорушки все не было.

– Да где же вы? – сказала мирно, да в душе запела тоскливо тревога. Она, трясясь, точно ветка под зимним ветром, обежала весь дом: и горницу наверху, и спаленки, и подклет, заглянула даже в сундуки… Пропали дети.

«Дедушка домовой озлился?» – мелькнуло в голове.

Анна Рыжая, как была, в тонкой рубахе да сарафане, подбитом льняной куделью, выскочила на крыльцо, услышала тонкий голосок, выпевающий:

– А я и не плачу, – возмущенно ответила Аксиньина дочь, и сердце Анны угомонило рьяный перестук. Чуткий сынок утешал девчушку, пытался развеселить ее, как умел.

– Да что ж вы здесь, на морозе? – запричитала Анна и повела детишек в дом, хотя Феодорушка подняла плач, как котишко из той прибаутки.

Младшая дочь Аксиньи казалась ей раньше спокойной, сонной, немного равнодушной, ежели подобное можно сказать о малой девчушке. Она не ластилась к матери, принимала как должное добрые слова и подарки. «Балованная» – так про себя, не вслух, звала ее Анна, вспоминая свое безматеринское детство.

Только Феодорушка оказалась иной…

После того как Аксинью увели под белы рученьки в солекамский острог, девчушка точно ополоумела.

Она сидела на крыльце часами, днями, глядела на ворота.

«Матушку жду. Скоро придет за мной», – сообщала упрямица всем.

Увести Феодорушку можно было лишь через крики. Смилостивившись, она возвращалась в хоромы на ночь, а утром, похлебав варева, возвращалась на крылечко. Откуда в этой крохе взялась такая сила, не ведал никто. Ее пытались увести – поднимала крик. Пугали наказанием – упрямилась, молчала.

– Матушка вернется. Конечно, вернется, да не сейчас.