Ведьмины тропы

Комья земли ударяли о крышку сундука, лопата в руках елозила, точно ругала за гладкие, некрестьянские ладони. Так бы закопать беды да несчастья, неприязнь людскую, зависть…

Гнедая тихонько фыркнула на ухо. Любопытная кобыла не отворачивала смышленую морду, разглядывала чудную бабу, что уже битый час закапывала сундук в уголке просторного ее обиталища.

Аксинья закидала соломой раскопанное, погладила кобылу по холке, с удовольствием ощутив тепло. На миг прижалась щекой. Кобыла тихонечко заржала: мол, у нас беседа женская, тайная.

– Аксинья, а ты чего здесь? – Лукаша явилась незнамо откуда, разглядывала ее, улыбалась даже, точно не было меж ними обид.

Аксинья сочинила какую-то историю. Кажется, молодуха поверила в эти байки. Пусть здесь хранится сундук с Вертоградом, старым лечебником, что достался ей от Глафиры. Кто ж знает, какую крамолу найдут в книге целовальник да дьяк.

Аксинья и Лукаша пошли в хоромы, вели никчемную беседу, а за ними следили чьи-то внимательные глаза. Ничего не утаишь в большом доме, все на виду.

В праздных руках – отрада дьявола.

Лизавета, жена сотника Артемия Щербины, вяло крутила веретено, и полные пясти, казалось, не справлялись и с этой задачей. Мать склонилась над покровом. Она выполняла работу куда сноровистей, хотя порой с кряхтением терла спину и косилась на дочь: видно, ждала сочувствия. Но Лизавета ушла в свои думы, и веретенце выпало из неловких паль- цев.

– Лизавета, дочка, зря ты все затеяла, – тихонько сказала мать.

– Подруга? Дитя извели да втихомолку потешались надо мною! – Лизавета ударила по столу так, что вздрогнул подсвечник и затряслись чашки. – Что заслужили, то и получат.

– Дочка, а может, к лучшему… прости Господи, – мать перекрестилась, – что ребеночек-то… Ты знаешь ведь…

– Довольно разговоров, – спокойно сказала Лизавета.

В семье покойного воеводы последнее слово было за Лизаветой. Голосом, умом и нравом пошла она в отца. Слабая, плаксивая мать всегда подчинялась, слово ее тонуло в гневных окриках.

Лизавета весь вечер распекала девок из дворни: и хлеб не поднялся, и по углам грязь, и ладан пропал. «Снесли на рынок да продали, бесовы хари?» Дом затих, пережидая бурю. А Лизавета полночи била крепким кулаком пуховую подушку и шептала: «Да помрите вы все», и пыталась зареветь.