Потому и не торопился Дед начать разговор о самом главном, присматривался. Трепов тем временем ходил по Питеру, навещал знакомцев, подносил подарки, улыбался и жаловался на старость. Даже к молодежи в именитых семьях присматривался — не для дела, а больше так, по привычке… Можно сказать, что жизнь здесь не сильно отличалось от его обычной.
Таким макаром дождался и свадьбы, где Трепову выделили неожиданно более почетное место, чем следовало. Смотрел Дед на молодоженов, улыбался, хлопал в ладоши и делал вид, что ему любо все происходящее — даже сил никаких нет.
Будто бы век здесь сидел и радовался.
Сам же смотрел на пару и едва сдерживался, чтобы горько не усмехнуться. Ольга Никитинская, родная сестра Князя, статью в отца пошла — высокая, широкоплечая, будто даже неуклюжая. Жаль, что чужанка. Правильный хист бы из нее сильную рубежницу сделал. А так — дылда дылдой. Рядом с крохотным, чернявым, похожий на башибузука, Режь-ногой она смотрелась комично.
Это еще если не обращать внимание на уродство рубежника.
Прозвище тому дали не просто так. Хист у Режь-ноги оказался непростым, «с изюминкой». И рос только тогда, когда рубежник лишался какой-то части своего тела.
Поначалу-то просто было. До второго рубца тот только на стрижке ногтей и волос дорос. А вот потом сложности начались. Пришлось Режь-ноге себя уродовать. Пока до ведуна добрался, уже и четырех или пяти пальцев лишился, и уха левого, нескольких лоскутов кожи, взамен которых теперь красовались на теле шрамы.
На пятом рубце Режь-нога, не будь дураком, пожелал, чтобы всякие увечья, которые самолично он наносил, после и исцелялись.
Дед напрягся, вспоминая хитрое название, вот ведь, даже на листке куда-то себе выписывал. Точно — регенерация. Так вот, теперь мог хоть ногу себе отпилить, потом перетянуть ее, чтобы кровь не вышла вся, а после конечность отрастала. Однако былые уродства, которые до пятого рубца приобрел, с ним навсегда и остались.
Что плохо (для Деда, само собой) — верен новому Князю до судорог. Прикажи ему Святослав, крокодила бы африканского под венец повел, не то что дылду эту.
Глядел Трепов и на остальных кощеев. Смотрел с любопытством и хитрецой.
На старого Алексея Вредителя, уже не кощея — крона. Ближайшего «дядьки», если на старый лад, или телохранителя, если на новый. У того тоже хист особенный. От боли собственной повышается. Другой давно с ума бы сошел, а Вредителю будто даже со временем нравится все это начало. Правда, ничего бесследно для рубежника не проходит.
