Вегетация

Путеукладчик врылся острыми колёсами в слежавшийся гравий насыпи и вместе с гравием заскользил вбок под уклон.

Алабаевцы заорали, засуетились и начали спрыгивать с платформы — их корабль терпел крушение. Из-за крана центр тяжести у пустого путеукладчика располагался слишком высоко: неимоверная машина уже не могла устоять. Решётчатая стрела крана качнулась в прощальном взмахе, и путеукладчик бессильно повалился боком на затрещавшие под ним кусты, позорно оголив грязное днище платформы и оси колёсных тележек. А вслед за собой он увлёк и победителя: разламывая позвоночник, харвер тоже кувыркнулся с путей всеми своими корпусами, только ноги мелькнули над кромкой откоса.

«Спортсмены» убегали по рельсам прочь от моста — по склону берега к ним уже шустро карабкались риперы. Сам Алабай отступал в арьергарде: он оглядывался и стрелял из автомата; его собака охрипла от лая. Над кустами и упавшими машинами вились и кричали всполошённые птицы. За далёким синим хребтом батальной медью горел слепящий закат. Путеукладчик затих, будто покорно лёг в могилу, а харвер ещё продолжал биться в конвульсиях.

Бешеная схватка чумохода и путеукладчика длилась не больше минуты. В мотолыге, застрявшей под мостом, никто и не понял, что за битва лязгает наверху — за рёвом двигателя даже слышно ничего не было. Мотолыга всё давила капотом в преграду из рельсов и шпал, всё скребла гусеницами по камню. Серёга газовал и газовал — он был в отчаянии от неудачи прорыва. И вдруг перед ним бултыхнулся на мелководье кормовой корпус харвера.

Серёга замер, не соображая, что ему делать. А харвер задрыгал паучьими ногами, заелозил задом в агонии, повернул корпус и пнул прямо в забор, что перегородил выход из-под моста. Забор упруго сыграл, как рессора, несколько бетонных шпал отвалились, и рельсовая секция встала на ребро — а потом широким полотном с плеском опрокинулась в воду, на дно, наконец открывая мотолыге свободный путь дальше по реке.

Краски горели слишком нервно, злобно, обострённо: в угасании заката чудилось не тепло смиренно меркнущих углей, а непокорный жар глубинного огня.

Волнистая линия хребта чётко обрезала зарево понизу. На правом берегу ельник слитно почернел в какой-то общей мрачности, и речка растворилась в его наползающей тени, а на левом берегу высокий лес засветился порыжевшей зеленью, выпрямившись, как для расстрела. Вдали под сизо-дымным небом багровел купол угрюмой горы Ямантау. По вершинам деревьев гулял ветер.

— Гроза ночью будет, — понимающе сказал Егор Лексеич.