Блондин заговорил вновь, очень мягко:
— Значит, Оливия и Бриди занялись поисками селезня, а вы отправились на ферму.
— Да-да, вот именно. Спасибо, — благодарно просиял отец Харт.
— Расскажите, что произошло, когда вы туда пришли.
— Сперва я подошел к дому, но там никого не оказалось. Дверь была не заперта, я еще подумал, что это очень странно. Уильям всегда закрывал все на замок, если куда-нибудь отлучался. Это у него вошло в привычку. Он и мне говорил, чтобы я запирал церковь, когда ухожу. По средам, после спевки хора, он не покидал церковь, пока все не разойдутся, и сам проверял, не забыл ли я запереть дверь.
Такой уж он был человек.
— Значит, вы встревожились, когда обнаружили, что дверь осталась незапертой? — предположил блондин.
— Да, конечно. Хотя и средь белого дня, в час пополудни. Поэтому, когда на стук никто не ответил, я решился войти в дом. — Священник словно извинялся за свой поступок.
— Там ничего необычного не было?
— Абсолютно ничего. В доме было прибрано, у них всегда очень чисто.
Да, только… — Он отвел взгляд к окну. Разве он сумеет им объяснить?
— Что?
— Свечи сгорели полностью.
— У них нет электричества?
Отец Харт печально поглядел на своих собеседников:
— Церковные свечи. Они должны гореть всегда. Круглые сутки.
— Вы имеете в виду — перед святыней?
— Да-да, вот именно. Перед святыней, — поспешно согласился он, торопясь продолжить свой рассказ. — Когда я увидел эти свечи, я сразу понял — что-то случилось. Ни Уильям, ни Роберта никогда бы не допустили, чтобы свечи погасли.
Я прошел через весь дом. А потом, через черный ход, к хлеву.
— И там…
Что еще остается рассказать? Войдя вовнутрь, он сразу погрузился в мертвящую тишину. Снаружи, с ближнего пастбища, доносилось блеяние овец, пение птиц славило царящий повсюду порядок и мир. Но здесь, в хлеву, наступило молчание, ледяное молчание, словно в аду. Едва священник отворил дверь, в ноздри ему ударил душный, терпкий запах недавно пролитой крови, этот запах заглушал ароматы навоза, зерна и гниющего сена, неотвратимо, вопреки его воле, притягивая вошедшего к себе.
Роберта сидела в стойле на перевернутой бадье. Крупная девица, пошла в отцовскую породу и окрепла на крестьянской работе. Девушка сидела неподвижно, уставившись не на распростертый перед ней безголовый труп, а на противоположную стену, будто изучала неповторимый узор, в который сложились трещины на известке.
— Роберта! — тревожно окликнул ее Харт.
