Как странно, как внезапно все произошло! Она любила его, любила с самого детства, но лишь в один ослепительно яркий миг поняла, что все изменилось, что все теперь у них пойдет иначе, не так, как прежде. В одно мгновение Саймон перестал быть просто милым юношей, чье присутствие всегда наполняло ее сердце радостью, и сделался возлюбленным, один взгляд которого пробуждал в ней страсть. Господи, Дебора, ты скоро свихнешься от желания, пожурила она себя.
— Дебора? — окликнул Сент-Джеймс, услышав шаловливый смешок жены.
Хэнк фамильярно ткнул его локтем в бок.
— Не обращайте внимания на молодую, — посоветовал он. — Все они поначалу стесняются. — И он возглавил экскурсию, целеустремленный, словно Стэнли в поисках Ливингстона, подавая порой команду жене: — Вот это сфотографируй, Горошина. Щелкни!
— Извини, дорогая, — пробормотал Сент-Джеймс, и они поплелись вслед за американцами по полуразрушенному залу, затем через двор и во внутренние помещения монастыря. — Я надеялся, что услал его хотя бы до полуночи.
Еще пять минут, и он застал бы нас с тобой в самый разгар…
— Подумать только! — расхохоталась она. — Что, если б и в самом деле, Саймон! Как бы он заорал: «Щелкни, Горошина!» — и наша сексуальная жизнь была бы навеки загублена! — В глазах Деборы скакали чертики, волосы отливали золотом в лучах предзакатного солнца, пряди небрежно развевались вокруг ее шеи у плеч.
Сент-Джеймс тяжело, как от физической боли, вздохнул.
— Надеюсь, все обойдется, — угрюмо промолвил он.
Страшное местечко находилось в ризнице.
Здесь уцелел лишь узкий коридор, давно лишившийся крыши, заросший травой и полевыми цветами. Четыре ниши глубоко врезались в стену. Хэнк трагическим жестом указал на них.
— В одной из них, — пояснил он. — Щелкни, Горошина, — и протопал поближе к месту по траве. — Кажись, здесь монахи держали всякие церковные побрякушки. Типа кладовки, понимаете? И в эту самую ночь сюда подбросили младенца и оставили его умирать. Прямо с души воротит, как об этом подумаешь, верно? — Хэнк вернулся к своим слушателям.
— Как раз по размеру ребенка, — добавил он задумчиво. — Как там оно называется? Ритуальное жертвоприношение, а?
— Не думаю, чтобы цистерцианские монахи имели это в виду, — возразил Сент-Джеймс. — Человеческие жертвоприношения к тому времени давно вышли из моды.
— Ну, и кто это был, по-вашему? Чей младенец, а?
— Я даже и гадать не стану, — сказал Сент-Джеймс, прекрасно понимая, что их гид уже заготовил собственную теорию.
