Возбужденный народ вспыхивал, словно сухой мох, вынуждая власти отвечать жесткими полицейскими мерами. Наконец эмоции отошли в сторону, и выяснилось, что когда этой женщине было двадцать лет, кормилица уронила ее первенца, и он умер. В повседневной жизни женщина осталась такой же неприметной, как и ее товарки, но при виде младенца становилась словно одержимая, и в ней пробуждалось желание убивать. На месте ее преступлений оставались следы, причем довольно броские, но, к сожалению, ваши предшественники их не замечали.
И она решила, что если будет привлекать внимание правосудия к своим преступлениям, то сумеет избежать его карающей руки. Хотя мне кажется, что, сама того не понимая, она хотела, чтобы ее разоблачили. Можем ли мы сделать из этого выводы?
— Разумеется, и не один, — воскликнул Семакгюс. — Вы предложили нашему вниманию историю, поучительную во многих отношениях. Во-первых, причиной одержимости часто является некое событие. Во-вторых, преступления, совершенные в состоянии одержимости, часто похожи на месть ненавистному обществу, позволившему произойти трагическому для преступника событию, а также завуалированное желание понести наказание.
— Я понимаю ход вашей мысли, дорогой Гийом, но что вы можете сказать применительно к настоящему делу?
— Что вы на правильном пути! Все, что мы знаем о Винченцо Бальбо, прекрасно укладывается в канву наших рассуждений. Не станете же вы утверждать, что дикий обряд кастрации калечит только тело, не затрагивая душу? Вы имеете дело с изначально искалеченным человеком, болезненно переживающим свою неполноценность.
— Так вы считаете, что Винченцо Бальбо.
— Вспомните, что вам про него рассказывали. Он не достиг тех высот, на которые удалось подняться многим его знаменитым собратьям, пользующимся поддержкой короля. Стоит вам порыться в памяти, как вы тотчас вспомните их имена. Контральтист в Королевской капелле, разумеется, весьма почетная должность, но…
— Что «но»?"
"— Но для уязвленного самолюбия этого мало! Вы представили его как надменного, самоуверенного, почитающего себя великим творцом в своей области.
Уверенный, что создал шедевр, он хочет увидеть свою оперу поставленной в невиданных доселе декорациях, и невзирая на приличия и естественную стыдливость, гордо заявляет о своей кастрации. От человека, чье безрассудство подогревается непомерными амбициями, можно ожидать чего угодно!
— Увы! Бедная моя Эме.
Время течет, думал Николя, ему нет дела до несчастий смертных.
