— О ком вы говорите?
— О том, за кем вы бегаете.
— А почему вы решили, что я за кем-то бегу?
— Полно, как тут не понять! Комиссар Ле Флок, запыхавшись, вылетает из Оперы и принимается все оглядывать и обнюхивать. Что прикажете мне думать? Вы ищите не королеву и не ее приближенных, ибо за ними вы бы спокойно проследовали от самой королевской ложи. Значит, вы ищите кого-то другого. А кто еще покинул Оперу, кроме Ее Величества и ее свиты?
— И кто же?
— Незнакомец, встретивший другого незнакомца. О чем они говорили? Мне не удалось разобрать, что они говорили.
Но могу сказать, что первый взял фиакр.
— В каком направлении он отбыл?
— Направление я заметил: фиакр поехал по дороге в Версаль.
— А что другой?
— A-а, другой… Другой исчез где-то возле Пале-Руаяль. А точнее, поблизости от улицы Бонз-Анфан.
— Вы сами все это видели?
— Ха! Недаром меня прозвали Филином! А что вы хотите от этого типа?
— Скажем, меня интересует, чем он занимается. И хотелось бы узнать, о чем он разговаривал.
— Ого! Ну, тут я вам не помощник.
— А сами вы что делаете возле Оперы?
Осклабившись, Ретиф подпрыгнул, словно намеревался сплясать джигу.
— Я подсматривал за красотками, садящимися в кареты. Туфельки, чулочки, крошечные ножки, икры. Вы же знаете мою слабость.
— М-да, — отозвался Николя, у которого страсть Ретифа к подглядыванию всегда вызывала отвращение, — место самое подходящее.
— Помимо очаровательных ножек здесь удобно наблюдать за нравами, развлечениями, интригами и характером парижан.
Если бы король захотел услышать, что на самом деле говорят его подданные, он бы, воспользовавшись случаем, сам бы явился сюда в маскарадном костюме, и то, что он узнал, будучи инкогнито, наверняка пошло бы на пользу всем тем, кто не решается поверить ему свои заботы и печали. Но что-то я заболтался; впрочем, я все понял. Прощайте.
И он исчез столь же неожиданно, как и появился. В задумчивости Николя остановил свободный фиакр и велел отвезти его на улицу Монмартр.
Пятница, 27 февраля 1778 года, Версаль.
Следовало признать: королева любила драгоценности, часто их меняла и относилась к ним бережно. Исключением стала сегодняшняя ночь, когда она вернулась из Парижа очень поздно — или очень рано. Впрочем, возвращение в три часа ночи можно было назвать вполне приемлемым, ибо обычно она прибывала на рассвете. А утром, как всегда, придворные устремились на церемонию одевания, определенную суровым этикетом.
