Вершина мира

Хочешь титул что ли свой подтвердить? Или ты у Фрица своего почтальоном подрабатываешь? Вроде так-то серьёзный пацан, в соревнованиях побеждаешь, а шестеришь перед этим чмошником, который девчонок насилует. Может, ты и сам такой?

— Слышь, ты за базаром следи, — бычится он.

— Если ты такой же, как он, значит и кончишь так же. А если не такой, зачем с ним тусуешься? В общем, ты, чемпион, сам определись для начала.

И мы с Рыбкиной снова двигаемся дальше, не дожидаясь его ответа.

— Ещё ничего не закончилось, Брагин, ты понял? — бросает он нам вслед.

Мы идём не останавливаясь.

— Не бойся, Наташ, — говорю я. — Если бы хотели что-то сделать, нанесли бы удар без предупреждения, а так тявкают от бессилия. Только и всего. Я с дядей Геной не дам им тебе ничего сделать, не переживай. К тебе они точно не сунутся.

Если в их головах хоть капля разума имеется. А это мне неизвестно.

Я захожу домой и минут через пять раздаётся телефонный звонок. Это Платоныч.

— Егор, хорошо, что застал тебя. Есть время, можешь подбежать? Хочу тебя познакомить с очень интересным человеком.

— Да, было бы хорошо, — говорит он.

— Мне только к шести надо в «Солнечный» идти, — сообщаю я. — Хватит нам времени?

— Во-первых, — отвечает он, — мы как раз в «Солнечном» и находимся сейчас, а во-вторых, нам до шести нужно закончить, в любом случае.

— Ну тогда уже бегу! Скоро буду.

Я переодеваюсь и не пообедав бегу в ресторан. Заодно и поедим, как говорится. Зал практически пустой, но мне, желторотому юнцу, которому не положено без родителей по ресторанам шастать приходится отдать трёшку непреклонному швейцару, не желающему вспоминать, что я каждый день у Алика в баре зависаю.

В пустом просторном зале занято лишь несколько столиков. За одним из них сидит Платоныч и довольно крупная дама лет пятидесяти, крашеная хной.

— Знакомься, Ольга Фёдоровна, это и есть мой племянник Егор.

— Очень приятно, — слегка кланяюсь я.

— Садись, — говорит Большак и поворачивается в поисках официанта, но тот уже и сам торопится к нам.

Взгляд официанта — это нечто, конечно. Он полон достоинства и лёгкого презрения к этим… жалким просителям. Думаю, он и чаевые принимает исключительно делая одолжение.