Веселый Роджер – знамя вора

Теперь внедорожнику стоять в глубине двора до тех самых пор, пока его не растащат на запчасти.

Хотелось выглядеть бодро, но спина под взглядами его недругов согнулась в дугу – так и шел пристыженным до самой двери. Только когда шагнул в подъезд, услышал суровое ворчание отъезжающего автомобиля.

Одиночество как-то поспобствовало просветлению: он и не заметил, как преодолел первый лестничный пролет. Спина как-то сама собой распрямилась, а взгляд стал гораздо увереннее и тверже, чем полчаса назад. Еще не все потеряно, кое-какие деньги имеются у Ангелины (во всяком случае, их столько, что в ближайшие двадцать лет не нужно будет думать о хлебе насущном), а это совсем неплохой стартовый капитал на будущее дело.

Но, впрочем, это как получится...

На лестничную площадку третьего этажа сквозь оконный проем падал серебряный свет уличного фонаря, неприглядно высвечивая брошенные в угол окурки. Мартынов подошел к окну и выглянул во двор. Сейчас, глядя с высоты, он отчетливо осознал, что в углу двора находится не просто его изуродованная машина, а собственная покореженная жизнь.

На асфальте, брызгая во все стороны бликами, будто бы подмигивая, блестело битое стекло.

За спиной кто-то шаркнул. Обернувшись, Герасим Витальевич увидел высокого смуглого человека, и прежде чем сознание просигнализировало о подступающей опасности, человек поднял руку и приложил к его лицу что-то влажное и невероятно пахучее.

Тело мгновенно парализовало, но сознание не ушло, и теперь оставалось только наблюдать за собой как бы со стороны: мужчина по-хозяйски подхватил его под руки и подтянул на подоконник, не давая возможности скатиться на пол.

Затем распахнул окно и, как бы примериваясь к высоте, глянул вниз.

Герасим Витальевич поймал себя на том, что у него невольно возникло ощущение, что все это происходит с кем-то другим, а сам он всего лишь сторонний зритель. Он даже не чувствовал прикосновений крепких и сильных рук. Единственное, что он ощущал, так это холод, что дохнул из распахнутого окна, взъерошив его волосы.

Он смотрел вниз, и сосущая высота не казалась ему такой уж пугающей. Падая, Герасим Витальевич увидел собственное отражение в стремительно промелькнувших мимо окнах.

А потом наступила тьма.

Никогда прежде Афанасий Авдеев не видел генерального директора столь рассерженным: тот не повышал голоса, это было не в его правилах, он просто исходил арктическим холодом и гневом, который был куда страшнее всякого ора.