Как у нее язык поворачивается? Как Белов ее терпит? Откуда в нем столько понимания?
– Ты сказала, что лед принесла, – говорит он сдержанно.
Берет из ее рук пакет, прижимает к животу и отворачивается. А ей кажется, что земля уходит из-под ног. Рука тянется к косяку, чтобы зацепиться, устоять. Сзади всё еще хуже. Намного, намного хуже. Бугры и рытвины, ни одного кусочка здоровой кожи. Местами тело забито черными картинками, но они теряются на общем фоне. Зачем он вообще их бьет, не поможет же?
Белов снова поворачивается лицом, присаживается на край ванны.
Взгляд привлекает пиратский флаг на груди. Вера не знала, что он там вообще есть – страшная жуткая татуировка на обожженной коже. Большая, на всю правую сторону, с белым черепом и костями. А если приглядеться, это не просто череп: на сером фоне человек смотрится в зеркало и видит свое отражение.
Она подходит ближе, чтобы лучше рассмотреть, Вик не шевелится, позволяет. Точно, если смотреть издалека – то серый череп с темными дырами-глазницами и полуразрушенными зубами, а если вблизи, то правая глазница – голова, шея, плечи человека, который смотрит на свое отражение в зеркале – левую глазницу.
И отражение темное, мрачное, уродливое. «Я и моя душа», – приходит аналогия в лучших традициях Оскара Уайльда.
– Ты как? – спрашивает Вера. – Я таблетки принесла и воду.
– Кажется, нормально всё. Не сработало в этот раз. Но я еще подожду несколько минут, мало ли. Это не всегда сразу. Ты иди.
Она садится рядом.
– А можно с тобой побыть?
– А хочется?
Белов тянется к майке, но Вера останавливает его руку.
– Не обязательно, я уже всё рассмотрела. Не прячься. Давай подождем вместе.
– На хрен тебе это все надо, Вера? Нянькаться со мной. Отстой сегодня вышел, а не вечеринка, да? Как за годовалым ребенком за мной бегаешь, ни на минуту нельзя без присмотра оставить.
– Ну, я ж тебя не люблю, – говорит она, стараясь бодриться. – Поэтому и бегаю.
– И я тебя совсем не люблю.
Он склоняет голову и утыкается своей макушкой в ее. Так и сидят несколько минут, молчат.
Вера без остановки моргает, прогоняя слезы. Ванная продолжает расплываться, кафель на полу то приближается, то снова отдаляется. Лечь бы на него да зажмуриться."
"Хочется оплакивать Вика. Оплакивать живого человека, сумевшего каким-то образом зацепиться за этот мир и заставить свое изуродованное, измотанное тело функционировать.
– Помнишь, ты спрашивала, показывал ли я кому-то шрамы? Было однажды дело. Мне тогда начало легчать.
