Когда жалел, ласкал и шептал, что не любит, да с таким трепетом выдыхал эти слова на ухо, что она растворялась в его руках от собственной любви к нему. Его пальцы по-прежнему самые нежные и знающие, его смех – самый лучший звук в мире, а запах волнует ничуть не меньше.
Белов перехватывает инициативу в поцелуе, и Вера сильнее зажмуривается, а когда глаза закрыты, он так вообще тот же самый, которого она полюбила. Она стушевалась из-за шока, просто не ожидала. Разве можно подготовиться к тому, чтобы увидеть настоящую агонию, хоть та и в прошлом? Но к ней можно привыкнуть и не придавать значение.
Вера, несомненно, привыкнет к его шрамам, а сейчас просто закроет глаза и Вик окутает ее ароматом своей кожи, легонько коснется своим языком ее языка, проведет пальцами по ее телу, требовательно и настойчиво, зная, что Вера не откажет. А она ему не откажет, никогда. Когда они наедине, она позволит трогать там, где ему нужно, чтобы возбудиться и достичь своего пика.
Белов усаживает ее на небольшой деревянный столик, убирая в сторону полотенца.
Проводит пальцами по ногам под платьем, касаясь кончиками белья, нависает над ней, большой, горячий, целует шею, за ухом, затем ниже, плечо. Как всегда очень нежно, скользко. Зубами стаскивает лямки платья и белья. А потом замирает, часто дыша на ее кожу. Замирает и молчит, не шелохнется. Время идет, тянутся минуты. Вик стоит, словно оцепенев, она ждет, затаив дыхание. Наконец, Вера не выдерживает, ей приходится открыть глаза и снова посмотреть на него.
Нет, привыкнуть пока не получилось. Совсем не получилось. Снова та же тошнота, тот же ком в горле и те же долбаные слезы. Как можно заниматься любовью, испытывая лишь бесконечное сожаление? Может, у нее получится чуть позже? Остается только верить в свои силы. А Вик словно чувствует ее состояние. Угадывает. Выжидает.
Сложно расслабиться и не смотреть, когда в ванной так светло, что глаза режет. А погасить лампочки можно только снаружи. Чтобы выключить свет, придется высунуться за дверь, а они оба не готовы к этому.
Если хоть кто-то выйдет наружу, момент будет упущен.
Вера не готова к тому, чтобы вести себя как раньше. Как будто шрамы снова мифические, и она догадывается, что они там есть, но насколько все плохо – даже не представляет. Белов просто шумно дышит, грудь тяжело подымается. А посмотреть на лицо – нет сил, перед глазами только его коричневая неровная грудь с ужасающим черным флагом. И близость его кошмарного прошлого кружит голову.
