Сунул ей копию заявления на увольнение по собственному, выпил полбутылки. Она детей спать уложила, села рядом – молчала, полночи ждала, как готов буду поделиться. Потом слезы мне вытирала, как сопляку тринадцатилетнему.
– Я не знал, что ты уволился из-за ЮКАСА. Ты же всегда говорил, что на пенсию пора, устал.
– Не все бабы – лицемерки, сынок, есть среди них образчики истинной женственности, которые обласкают, когда на душе кошки скребутся, а потом и в упрек не поставят, что видели тебя жалким и слабым, даже во время сильных ссор.
Это семья называется. – Его тон нарастает вместе с негодованием. Видимо, сутки только и делал, что обдумывал мою ситуацию. Отец уже явно не в себе: – Вы в своей гребаной Москве напрочь позабыли о том, что значит семья и доверие! Успешность, деньги, весь этот никчемный блеск ослепляет, я понимаю, но не равняй себя по другим. Ты хороший парень, и я очень горжусь тобой. Держитесь с Верой друг за дружку, и все у вас сложится.
Я так и стою, не зная, что ответить. А ведь в его словах чувствуется уверенность и… гордость, да? За свою семью, жену, жизнь? Вместо привычного сожаления, что все сделал неправильно, а ошибки фатальны и не поддаются исправлению.
– Мы держимся, пап, – наконец отвечаю.
И это самая искренняя вещь, которую он от меня услышал за последние годы. Как будто я решился признаться, что тяжело. Сильно тяжело, мать вашу. Прикрываю глаза, папа молчит, переваривает. Открываться больно, родным – особенно. Ведь дело ж есть до их мнения, многое от него зависит.
– Я обещал сделать вид, что не в курсе, но Соня рассказала по большому секрету, а ей Вера еще вчера, что ты предложение сделал. Это правда?
– Правда.
– Вы же в Сочи будете жениться? Приезжайте, устроим праздник!
– Я бы хоть сейчас сорвался, но Вере отпуск не дают. У нее важная работа: ресторан участвует в каком-то конкурсе кулинарном. А бросать ее здесь я не хочу. Ближе к октябрю приедем. Но ладно, мне пора. Извини, но… мама в гостях, неудобно ее надолго оставлять одну. Потом перенаберу тебя, хорошо?
Небольшая пауза.
– Привет передавай.
– Ладно. Пап?
– Да?
– Рад был тебя слышать.
Я захожу на кухню и сразу получаю в лицо упрек:
– Опять звонил напомнить, что я променяла жизнь единственного сына на личную? – с горечью спрашивает мать.
– Он так не думает. А тебе наговорил всего этого… сколько лет назад? три? пять?.. на эмоциях. – Вздыхаю, сажусь напротив. – Вы бы обсудили тот никчемный разговор спокойно хоть раз. Всем бы полегчало.
