Виктор Глухов

Он уехал лигирийских коней смотреть.

— А теперь че, вернулся и хочет своих коней продать?

— Ну да, — покивал Вихор.

— Где он щас? — почесав живот, заинтересованно спросил Хряк.

— Он вас на постоялом дворе внизу ждет. Вы только побыстрее.

— Иду уже, иду. Деньги только возьму.

Лошадник вошел в зал, где обедал молодой тан, и вспомнил, как вчера тот, бедно одетый, вел себя очень глупо и повелся на лигирийских жеребцов. Да ему за всю жизнь не заработать столько, сколько стоят лигирийские иноходцы.

А сегодня он сидит в общем зале и уминает простую крестьянскую еду с огромным аппетитом.

Хряк почувствовал наживу. Коли его даже подавальщицы не почитают и не пустили в отдельный зал, то нечего с этим молокососом церемониться. Он подошел и тяжело рухнул на скамейку. Посмотрел в удивленные глаза тана и спросил:

— Че уставился? Будешь продавать коней или нет?

Я уплетал яичницу с зеленью, закусывал пирожком и был почти счастлив. Хлопнула входная дверь, кто-то вошел. Но я не обратил на него внимания — наслаждался простой сытной пищей.

У меня на столе был весь ассортимент, оглашенный моей официанткой. Грибочки, пирожки, заливная рыба без костей, она божественно таяла во рту. Нежнейшая ветчина, чей-то копченый язык, надеюсь, не жены хозяина трактира, тайно расчлененной за неверность. И все это я поедал, испытывая огромное удовольствие. Так вкусно я не едал ни до воскрешения, ни после.

Мой праздник живота разрушил бородач с огромным животом, который с громким шумом приземлился на скамью за моим столом.

Я с удивлением посмотрел на него и услышал его слова:

— Че уставился? Будешь продавать коней или нет?

Сказать, что я был взбешен, — значит не описать и десятой части той бури чувств, которые я испытывал, глядя на глумливо улыбающегося бородача. Я поудобнее перехватил вилку, чтобы воткнуть ее в наглый глаз этого урода и стереть с его лица отвратительную улыбку. Но тут же мой гормональный баланс пришел в норму.

«Ну все, мужик, ты попал», — со все возрастающим интересом разглядывая сидящего толстопуза напротив, весело подумал я.

Отложил вилку, заговорщицки оглянулся и поманил его пальцем.

— Чаво? — шепотом доверчиво спросил мужик, привстав, и приблизив ко мне свою бородатую морду.

Мне было уже все равно. Кто-то должен был ответить за мое позорное копошение на полу и униженное самолюбие. Я почувствовал, что теряю берега осторожности и здравого смысла, которыми обладал Витька Глухов. Теперь я был нехеец — жесткий и неукротимый.