Виктор Глухов

И это состояние начинало мне нравиться.

— А вот «чаво» — мы сейчас и узнаем, — передразнил я его, ухватив левой рукой всклоченную бороду, а потом прижал ее к столу.

— Э… э, ты чего делаешь? — заволновался пузан. — Ну-ка отпусти. Хватит баловать, тебе говорю.

Он попытался вырваться и разжать мою руку. Но я чуточку направил в нее энергии, а потом с интересом наблюдал за его потугами вырваться.

Уйти от меня он мог только без бороды. Толстяк никак не ожидал такой силы от худого подростка. Как он ни бился, даже моей руки не мог оторвать от стола.

А когда увидел, что я достал кинжал, он обмочился и тихо завыл.

— Вот скажи мне, — спросил я его очень добрым голосом, — зачем тебе голова, если ты не можешь ею пользоваться? Давай я ее отрежу. Поверь, тебе будет легче жить. Ты веришь мне? — ласково спросил.

— Верю, барин! Истинно верю! — заблажил мужик, уже мало понимая, что я ему говорю.

— Ну вот сейчас и проверим. Ты не дергайся, хорошо?

— Не надо, ваша милость. Ради детишек прошу, не надо, — рыдал он.

 — Предками вас заклинаю. Всю жизнь за вас молиться буду, — причитал бородач.

— Ну хорошо, — согласился я, отпуская бороду.

Он сел на лавку, не веря своему счастью. Прекрасно, клиент дозрел. И я спросил:

— Ты хотел коней купить, уважаемый?

— Нет, нет, ваша милость, — стал отказываться лошадник от торга.

— Нет? — Тон мой мог заморозить море.

— То есть да, барин, — быстро закивал он.

Зал потихоньку заполнялся, и посетители с интересом прислушивались к нашей задушевной беседе.

— Вот же, — весело сказал я, — можешь, когда хочешь.

— Да, барин, могу, — кивал он. — А чего могу, ваша милость? — Он не знал уже, что говорить.

— Как чего? Головой качать. Ты, наверно, Хряк-лошадник?

— Так и есть, ваша милость. Хряк-лошадник.

— Ну вот и славно. Две лошади, два седла — твои, цена — двадцать золотых корон за лошадей и по два золотых за каждую сбрую. Всего с тебя двадцать четыре золотых.

Услышав запрошенную цену, посетители широко раскрыли рты. Красная цена нашим лошадкам — восемь золотых.

Еще по десять серебрушек за сбрую. Память паренька полностью заняла свое место и стала моей. А моя память, вместе с тоской и горечью, уходила куда-то вглубь и растворялась на каких-то слоях сознания. Зато проявились гены наших общих с Ирридаром предков-купцов. Которые не упускали возможности содрать три шкуры с любого, коли позволяли обстоятельства.

— Деньги принес? — повысив голос, властно спросил я.

Хряк испуганно сжался.