Я зажег свечу без помощи спичек, простеньким заклинанием Огня. Она загорелась, фитиль охватило синеватое пламя. Сашка молчал и, как зачарованный, следил за моими действиями.
А я подержал свечу с минуту, а потом плеснул парафин на левую ладонь. Черт, больно! Хотя, чего это я жалуюсь, когда собираюсь вогнать здоровенный ритуальный кинжал себе в сердце? Это будет не маленький ожог, а большущая дырка, которую моя сила исцеления ни за что не осилит.
Я смотрел на ладонь во все глаза. Линии судьбы пришли в движение, неприятно напомнив мне гусениц-паразитов.
– Умеешь читать по руке? - спросил я у Сашки.
Он покачал головой:
– Не-а, а что, там что-то изменилось?
– Гляди, - я сунул ладонь прямо под его полупрозрачный нос. - Это означает, что умру в ближайшие несколько дней насильственным путем при помощи стали. Короче, завтра я воткну кинжал себе в сердце, - я стер с руки парафин. - Хорошо, что я не проверил линии раньше, я бы не понял.
– Ты и сейчас не понимаешь, что делаешь, - прошептал он.
Я внимательно посмотрел на него:
– Саш, к сожалению, я слишком хорошо знаю, что делаю и что ДОЛЖЕН сделать.
– Может, ты пытаешься стать героем? - все еще не понимал Сашка.
– Героем? - усмехнулся я. - Героев не бывает, а если и бывает, я их не встречал. Я просто хочу оставаться человеком. Или чтобы хотя бы после меня осталась память как о человеке.
Он больше ничего не сказал. Я тоже замолчал, вопрос был исчерпан. Я не доживу до июня, Акварель была права.
Я не доживу и до послезавтра.
23 глава
24 мая.
Наверное, правильно уходить по-английски, не прощаясь, особенно, если ты знаешь, что уходишь навсегда, потому что проститься даже тяжелее, чем решиться на смерть.
Итак, в обед двадцать третьего мая я принял страшное решение, на которое никогда бы не пошел при других обстоятельствах. Но выбора у меня не было.
Весь этот день я так и не смог взять себя в руки по-настоящему. Я храбрился перед Сашкой, но я точно не мог храбриться перед самим собой.
Стас позвонил и сообщил, что сегодня опять будет всю ночь изучать старинные книги у Сырина в библиотеке, а Лена, не заезжая после работы, подалась к своим родителям, с которыми у нее в последнее время улучшились отношения так, что лучшего и желать нечего.
Я хотел провести с ней свои последние два дня, но я не мог попросить ее не ехать к родным, не вызвав подозрений. Да и настроение у меня было отвратительное. Что ж, по крайней мере, когда я ее увижу, я уже окончательно возьму себя в руки и буду вести себя достойно.
