В три часа будет опознание твоего трупа.
– Моего?
– Не валяй дурака. Загрызенной в электричке. Похоже, личность установили.
Носильщик на вокзале паспорт ее нашел. Марина Александровна Сорокина, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения, прописана: Фурштатская, двадцать четыре, квартира пятнадцать. Замужем.
– Родственники пытались объявить розыск?
– Ну, Дмитрий Евгеньевич, какой им розыск, когда ее всего четвертые сутки нету.
– Ну да, знаю, – сурово отозвался Самарин. Сколько он пытался доказать, что розыск гораздо легче вести по горячим следам, а не через месяц! И вот снова, пожалуйста! Давно бы установили ее личность.
– Полегче, Дмитрий, ты же понимаешь, сколько будет этих заявлений. Да и не о том речь. В три опознание. Ее муж у нас в отделении. Возможно, подъедут родители. Советую захватить валидол для родственников и что-нибудь покрепче для себя.
– Черт! – выругался Дмитрий, бросив трубку. – Три дня назад уже могли установить личность убитой! Если бы не случайность, она так и осталась бы неопознанной.
А эти ублюдки соблаговолили бы принять у родственников заявление через месяц. Идиоты!
– Я бы попросила не выражаться, – заметила Агнесса. – Дмитрий, я тебе просто удивляюсь. Что за язык! Что за выражения! Работа в этой милиции тебя вконец испортила. Ты – Самарин! Слышала бы мама…
– Мама бы меня поняла, – ответил Дмитрий.
Он взглянул на часы. Половина второго.
– Ты мне не ответил, – сказала Агния. – Так ты идешь со мной?
– Хорошо, хорошо, – чтобы отвязаться, бросил Самарин.
Он терпеть не мог всех этих банкетов-фуршетов, но времени препираться не было.
Когда Самарин с Сорокиным подъехали к моргу, в гулком, выложенном простой белой плиткой «предбаннике» уже стояла прибывшая на опознание интеллигентная пожилая пара. Костя остановился поодаль и после невнятно произнесенного «здравствуйте» старался не смотреть на стариков. Те стояли прижавшись друг к другу. Женщина беспрерывно вытирала слезы платком, а муж тихим голосом ее успокаивал.
Эти сцены всегда действовали на Дмитрия угнетающе, хотя виду он, разумеется, не подавал, и со стороны могло показаться, что он, следователь с железными нервами, просто не замечает, что у других людей бывают эмоции.
Он взглянул на стариков.
«Родители, – подумал он. – Матери бы лучше не ходить».
Он вернулся к жавшемуся в сторонке молодому человеку.
– Понимаете, тело в таком состоянии… Матери лучше не видеть. Может кончиться нервным срывом – А что я-то могу сделать? Они меня слушать не станут.
