Онлайн-библиотека книг
Девушка, смотревшая на нее с пергамента, была очень красивой, с густыми блестящими волосами и яркими глазами, живущими, казалось, своей жизнью, только носик был чуть кривоват. Алорнис наверняка ей польстила, но Риву восхитил и даже немножко напугал талант художницы. «Всего лишь уголек и пергамент, — удивлялась она, — а лицо как живое».
— Надеюсь, в Северных пределах найдется холст и краски, — сказала Алорнис, дорисовывая тени под идеальным точеным подбородком Ривы. — Это надо будет обязательно написать как следует.
Они сидели под ивой неподалеку от замковой стены. Аль-Сорна находился внутри уже два часа.
— Ты не знаешь, зачем Темный Меч сюда вернулся? — спросила Рива у Алорнис.
— Я начинаю подозревать, что мне не дано понять своего брата. — Та оторвала взгляд от наброска. — А почему ты называешь его «Темный Меч»?
— Так его зовет мой народ. В четвертой книге есть предсказание о появлении грозного воина-еретика, чей меч будет направлять сама Тьма.
— И ты веришь в эту ерунду?
Рива покраснела и отвернулась.
— Любовь Отца — не ерунда. Вот ты считаешь свою Веру ерундой? Все эти бесконечные поклоны перед воображаемыми тенями предков?
— Лично я никому поклонов не отбиваю. Мои родители были приверженцами Восходящего Учения, которое утверждает, что совершенство и мудрость достижимы с помощью правильных слов, поэзии и песен: они открывают секреты души, а с ними — и всего мира. Родители таскали меня на свои собрания, тайные в те дни.
— Небось лупила тебя потом за ересь, да?
— Лупить? Меня? — Алорнис изумленно заморгала. — Разумеется, нет!
Рива снова отвернулась, сообразив, что допустила ошибку.
— Рива! — Алорнис отложила набросок и, подвинувшись поближе, коснулась ее плеча.
«Грязная, забывшая Отца грешница!»
— Нет! — Рива отшатнулась, вскочила и спряталась за стволом ивы, в то время как слова священника преследовали ее: «Я знаю, что за гнойник зреет в твоем сердце, девчонка. Я видел, как ты смотрела на ее…» Удары тростниковой палки отмечали каждое слово, а она стояла очень прямо, руки по швам, и ей не разрешалось ни пошевелиться, ни заплакать.
