Владыка башни

— Так у тебя есть имя? — спрашивает он женщину.

— Сотня, если не больше. Но самое любимое я получила до сделки с Союзником. Однажды по воле родителя я усмиряла каких-то южных дикарей. Суеверное племя, вообразившее, что я — ведьма. Эльвера, так они меня называли.

— Эльвера…

Ваэлин вновь смотрит на флейту. И тут в стене позади него появляется трещина. Он встречается глазами с женщиной и улыбается, поворачиваясь спиной и к ней, и к флейте.

— Хорошо, я запомню, — говорит он.

Стена словно взрывается, и комнату затапливает яркий свет, прогоняя холод.

— Передай своему брату! — визжит вслед женщина. — Передай ему, что убей он меня хоть тысячу раз, ничего бы не изменилось!

Свет, пришедший за ним, заключает его в свои объятья и уносит прочь из той комнаты. Свет как будто вливается в него, а когда Ваэлин присматривается повнимательней — сплетается в знакомое лицо…

— И ваша душа тоже сияет очень ярко, — сказала Дарена. — Ее легко найти.

Свет наполняет его целиком, прогнав остатки холода… Но Ваэлин вздрагивает, когда его настигает еще один голос.

— Мы с тобой еще встретимся в самом конце.

* * *Он с криком очнулся. Тело била дрожь, по нему пробегали судороги. Было очень холодно, а усталость такая, какой он не испытывал никогда в жизни. На грудь что-то давило. Он поднял руку и почувствовал длинные шелковистые пряди. Застонав, Дарена подняла голову.

— Так легко… легко найти, — прошептала она.

— Ваэлин!

Рядом на коленях стояла всхлипывающая, но уже улыбающаяся Рива, а позади нее — Гера Дракиль в окружении своих воинов. Ястребиное лицо вождя выглядело встревоженным.

— А я думал, меня зовут Темным Мечом, — сказал он.

— Не бывает никаких Темных Мечей, — засмеялась плачущая девушка, целуя его в щеку. — Это просто сказки для маленьких детишек.

Он обнял ее вздрагивающие плечи, прислушиваясь к своей душе и уже зная, что ничего там не найдет. «Она ушла. Песнь покинула меня».

ЧАСТЬ V"

"Мой отец никогда не имел склонности к глубоким раздумьям или глубокомысленным рассуждениям. Его немногочисленные сочинения и эпистолы сухи и немногословны, да к тому же полны рутинной нелепости армейской жизни. Но в памяти моей навсегда запечатлелись слова, сказанные им в ночь падения Марбеллиса.