Владыка Нового Мира 2

Даже в старой Российской Империи таких магов по пальцам можно было пересчитать, а здесь, – в Иномирье, – возможно и нету таких кроме него.

Сказка. Просто сказка.

Ну а теперь о ложке дёгтя. У уберплюшки были условия применения. Вторым магическим даром, уже накрепко сросшимся с основным, был дар звука. И по идее эта штука была заточена на разрушение, – направленные звуковые волны, порождённые годным «звуковиком», лопали противнику барабанные перепонки, вышибали дух, а то и вовсе могли пошвырять в пространстве.

Но! Для Вадима Евграфовича дар целительства всё же был основным, и потому возобладал.

Так что теперь он мог лечить звуком.

И кстати! При упоминании магии звука, воображение сразу же рисует визжащего человека, а ведь это не всегда так. Да, действительно, добрую половину «звуковиков» можно подвести под это описание. Но другой половине совсем не обязательно было натруждать голосовые связки до предела, да и открывать рот вообще. Для того, чтобы магия свершилась, им куда важней было организовать определённым образом упорядоченное и тщательно структурированное колебание воздуха…

– Простите-извините, – сквозь праздную толпу Вадим Евграфович пробирался к сцене.

 – Извините-простите.

Петь Мендель не умел. Во всяком случае не на трезвую голову точно, – тот караочный набор из трёх песен пусть останется тайной тёмных и задымлённых кальянным дымом подвалов. Зато Вадим Евграфович посвятил часть подросткового возраста тому, чтобы научиться играть на гитаре.

– Извините-простите…

Запрыгнув на сцену, барон попросил у музыканта одолжить инструмент.

Получил его буквально сразу же, – прислуге отказывать гостям князя было не с руки, – и люди в толпе начали оборачиваться в сторону Вадима Евграфовича. Ожидали, что сейчас будет какой-то номер в его исполнении, но тот… тот и так опаздывал!

– Простите-извините, извините-простите, – спрыгнув вместе с гитарой со сцены, Мендель снова рванул на выход.

– Каков романтик! – услышал он вслед. – Удачи вам, юноша!

Затем снова выбежал в холл, где на Харона уже надвигалась четвёрка охраны, и застыл с немым вопросом на лице.

– Начинай! – крикнул Харламов.

И Мендель начал. С первых аккордов было понятно, что играет он нечто жгучее и необычайно страстное, – на слух то ли испанщина, а то ли цыганщина. А вот что именно он и сам до конца не понимал. То была чистой воды импровизация; пальцы сами комбинировали ранее заученные элементы, а мысли Менделя сейчас были направлены совсем на другое.

А именно – на лечение.