И Кондратий Герасимович всегда лез в карман и вытаскивал небольшую толику того, что имел.
На Подписной увидел: через пути ползёт то ли подросток, то ли старичок, ссохшийся от многих годов, кряхтя, перекидывает через рельсы небольшую тачку-платформу на подшипниках, что-то бормочет. На минуту скрылся за перроном. Потом снова появился. Сперва выбросил на перрон свою тачку, потом подтянулся и вполз сам.
– Вот как тебя, браток, обкорнало, – посочувствовал увечному Нелюбин и поспешил помочь тому.
Но инвалид отстранил его руку:
– Сам. – Ловко перенёс своё укороченное тело и утвердил его на вытертой до грязного блеска деревянной платформе. – Вот так, – сказал он нетрезвым голосом здешнего человека и улыбнулся. – У тебя свой поезд, а у меня свой. Что, тоже отвоевался?
– Подчистýю.
– Ну, у тебя полбеды. Прыгать можно. Куда едешь?
– До Рославля.
– Там тоже всё поже́чено, – сказал вдруг инвалид, будто заглядывая туда, где кончались слова Нелюбина и начиналась немая и беспросветная печаль о родных и близких.
– Откуда знаешь?
– Знаю. Бывал там не раз. Это мой обход.
– Про Нелюбичи что-нибудь знаешь?
– Что, родина? – покосился инвалид.
– Родина. Роднее не бывает.
– Не слыхал про такую деревню. Я ж далеко от своего маршрута не отклоняюсь. До станции и назад. Где людно… А по деревням… На таких колёсах по деревням я не ездок.
Перед Рославлем Нелюбин пристегнул протез. Хотел выйти на станции молодцом. Но, сходя со ступенек вагона, запнулся на последней и едва не упал.
Его поддержала пожилая проводница. Понимающе кивнула на протез, сказала:
– Осторожно, солдат.
– Спасибо, сестра, – кивнул он ей.
Протез хрустел и щёлкал под штаниной и в сапоге, как будто просил смазки. Стучал внизу, как конское копыто. Надавливало культю. Да, подумал Нелюбин о своём молодечестве, далеко я на таком механизме не упрыгаю. Осмотрелся.
Возле телеграфного столба, наклонившегося, должно быть, от взрыва в сторону дороги, но всё же устоявшего и продолжающего служить по прямому назначению, стояла повозка.
Серая кобыла с отвислым животом тоскливо смотрела перед собой и лениво отгоняла оводов. Спит, определил издали Нелюбин, не сводя с лошади хозяйских глаз. Старая. К фронтовому делу не годная. К тому же, видать, всю ночь работала.
Он подошёл к ней, погладил по темени, выдрал из спутанной чёлки комок репья, похлопал по шее.
