Дощатый стол, на нём телефонный аппарат с оборванными проводами. Провода они нашли в земле, когда разгребали вход. Два топчана с остатками посечённой мышами соломы. На топчане немецкая винтовка с треснутым прикладом и без затвора. Приклад стянут солдатским ремнём.
Когда Трофим убрал от окна-амбразуры траву, в блиндаже стало совсем светло. Потянуло сквознячком, отчего тёплый дух поля стал ещё гуще. Винтовку Кондратий Герасимович сразу поставил в угол.
Стены блиндажа были обшиты струганым тёсом. Не хватало только двери.
Дверь была разбита и годилась только на дрова. Там, наверху, у входа зияла глубокая воронка. Или гаубичный снаряд, определил Кондратий Герасимович, или тяжёлый миномёт.
– А тут можно жить, – сказал Трофим, когда снова спустился в блиндаж и увидел матовые стены, облицованные досками, стол и топчаны. – Дядя Кондрат, а винтовка откуда?
– Винтовку не трогай. Она неисправна.
– Затвора нет. Понятно.
– Не в том дело. Это – оружие. Его положено сдать куда следует.
Трофим не сводил взгляда с винтовки.
Немного погодя он сказал:
– Ночевать тут будет теплей, чем в церкви. Вот только сена настелить, и жить можно. А затвор можно поискать. Не забрали же они его с собой, когда отсюда драпали.
То же самое думал и Кондратий Герасимович, когда взял в руки винтовку. Но то, что об этом неожиданно заговорил Троха-Трофим, его обеспокоило. Винтовку от мальчика он решил спрятать. Подумал: ишь, глаза загорелись, как у кота на рыбицу…"
"На четвёртый день за переездом в Заречье послышался рокот мотора.
Глянули, а через брод вдоль гряды чёрных свай крадётся полуторка, крытая брезентом. Сапёры. Слава тебе господи, подумал Кондратий Герасимович. Пятеро солдат с сержантом. У всех армейские миноискатели. Сразу принялись за пойму. Здесь Кондратий Герасимович в одиночку не справился. Мины затянуло грязью и родниковой жижей. Стояли здесь и немецкие противотанковые. Размером чуть пошире книги, плоские, в зелёных металлических контейнерах. Они имели по два взрывателя.
Сержант обезвреживал их сам.
На второй день работы сержант спросил Кондратия Герасимовича:
– А где ж народ, отец?
– Народ? А мы с Трофимом, что ж, не народ? – Затянулся ещё раз-другой и выдохнул вместе с сизым дымом: – А остальной вон там, возле церкви.
Сержант больше ни о чём не спрашивал. Сказал только, что места здесь красивые и жалко будет, если пустошь не обстроят новыми домами.
– Для того мы и сымаем тут мины. А народ вернётся. Живые ещё есть.
