Однажды в конце дня на переезд пришли Фёдор и Евстрат. Евстрат придерживал на плече какую-то рыбацкую снасть.
– Бредень, что ли? – спросил их Кондратий Герасимович.
– Бредень. Вечерком на Лушкином виру затянем. А?
Они будто спрашивали его. А ему что? Снасть хоть и запрещённая, но мало ли что в их крестьянской жизни запрещали власти. Жить-то как-то надо. Кормиться.
– Кто полезет? Я, как видите, рыбак теперь плохой. Трофим крыло не удержит. Да и ростом маловат.
– Мы полезем, – сказал Фёдор. – А ваше дело будет костёр жечь да ведро на уху поставить.
Картошки там почистить и прочее. Только вот соли у нас в Красникове нет.
– Соль, ребяты, есть. Есть соль, мои милыи! – обрадовался он.
Это надо понимать – мужики домой наведались! Вот, думал Кондратий Герасимович, ушицы из Лушкина вира похлебают, и снова прилепятся к родному месту.
В тот вечер сидели допоздна. Вечер уже перешёл в ночь, а они всё сидели на берегу Острика возле Лушкина вира под старой дуплистой липой. Под ней, может, сидели вот точно так же их отцы и деды, и прадеды.
И тоже хлебали деревянными ложками ароматное горячее хлёбово, пахнущее свежим окунем и плотвой.
– Кондрат, – окликнул его конюх Евстрат, который доводился Кондратию Герасимовичу троюродным братом то ли по матери, то ли по отцу, – а как ты думаешь, война скоро кончится? Или как?
– Теперь, ребяты, германца скоро прикончат. Америка пошла, Второй фронт… Видали б вы, какие у нас танки теперь. Броня – что церковная стена! А самолёты!.
.
– Я ихнюю «пантеру» тоже видел. – Фёдор пошевелил палочкой угли в костре. – Не успели мы второй снаряд в ствол толкнуть, она нам прямо в орудийный щит фугасный засадила. Орудие всмятку, расчёт весь лежит. Кто убит, кто ранен. Мне повезло, один осколок всего попал. Правда, большой. Ступня на сухожильях болталась. Надо было в госпиталь. Там, может, ногу мою и отрятовали бы. Но какой там, в бою, госпиталь? Положили меня под ракитку, в каком-то овраге. Час лежу, другой, третий. Раненые, кто рядом лежал, умирать стали.
Все тяжёлые. Подошёл фельдшер, старичок батальонный. Ещё в империалистическую воевал в той же должности. Помрёшь, говорит, и ты, парень. Давай я сам тебе, мол, операцию сделаю. А мне уже так хреново, что думал я недолго. Кивнул и говорю: режь, Иван Михалыч. А голоса своего уже не слышу, поплыло передо мной всё.
– Рано или поздно, кончится, – не отпускал свою думу Евстрат.
И Кондратий Герасимович, и Фёдор видели его мысли.
