Они ненавидят орков. Они не отсюда и мало знают об эльфах и людях. Далеко лежат долины, где они выросли. Из глубоких лощин Фангорна, Гимли, вот откуда они пришли, как мне кажется.
— Тогда это самый опасный Лес в Средиземье, — заключил Гимли. — Я благодарен им за ту роль, что они сыграли, но они мне не нравятся. Вы можете считать их удивительными, но я видел большее чудо в этой земле, более прекрасное, чем все, что на ней растет, мое сердце полно этим. Странны обычаи людей, Леголас. Здесь перед нами одно из чудес Северного мира, и что же они говорят? Пещеры, говорят они.
Пещеры! Норы, чтобы прятаться во время войны, чтобы хранить там корм для скота! Мой добрый Леголас, знаете ли вы, как велики и прекрасны подземелья в ущелье Хелма? Туда шли бы бесконечные процессии гномов, чтобы взглянуть на них, если бы об этом стало известно. Да они платили бы чистым золотом за одну только возможность взглянуть!
— Я бы заплатил золотом, чтобы меня избавили от этого, — усмехнулся Леголас.
— Вы не видели их, поэтому я прощаю вашу шутку, — сказал Гимли.
— Но вы говорите как глупец. Вы считаете прекрасными залы, в которых живут ваши короли в Чернолесье и которые им давным-давно помогали строить гномы? Они лишь лачуги в сравнении с подземельями, которые я видел здесь! Это неизмеримо огромные залы, полные прекрасной музыки воды, которая капает в озера, прекрасные, как Келед-Зарам при свете звезд. И, Леголас, когда факелы зажжены и люди ходят по песчаному дну под отражающими эхо куполами, ах!.
. Тогда, Леголас, драгоценные камни, хрусталь и жилы руды сверкают за полированными стенами; и свет преломляется в мраморе, прозрачном, как рука королевы Галадриэль. Там колонны белого, шафранового и глубоко розового цвета, Леголас, изваянные в формах, возможных лишь во сне; они выходят из многоцветного пола навстречу сверкающим подъемам крыши — развевающиеся крылья, занавеси, прекрасные, как замершие облака, копья, знамена, башни висячих дворцов! Спокойные озера отражают их; сверкающий мир смотрит из темных бассейнов, покрытых чистым стеклом; города, равных которым не представлял себе и Турин во сне, тянутся улицами и площадями со множеством колонн в темные глубины, куда не проникает свет.
И падает серебряная капля, и круги на стекле заставляют все башни раскачиваться и сгибаться, как водоросли и кораллы в морском гроте. Потом наступает вечер: башни и дворцы тускнеют и вянут — факелы переходят в другие залы и в другой сон.
