А когда вынул, показал на неподвижно раскинувшееся тело:
– Вы его убили?
Фондорин укоризненно развел руками:
– Ты же знаешь, что я убежденный противник намеренного смертоубийства. Нет, я вновь применил английскую науку, но только не палочного, а кулачного боя. Она называется «боксинг» и много гуманнее принятого у нас фехтования на колющих орудиях.
С этими словами он перевернул лежащего чиновника и коротко, мощно ударил его ногой в пах. Митя аж взвизгнул и присел – братец Эндимион один раз двинул его этак вот между ляжек, притом не со всего маху, а коленкой и несильно.
Больно было – ужас.
– Зачем вы его?
– Для его же пользы. – Данила обхватил Митю за плечи, повел назад в гостиницу. – Видишь ли, Дмитрий, на свете есть изверги, у которых разгорается похоть на малых детей. После пропажи сына я к таким особенно пристрастен, хотя понимаю, что с медицинской точки зрения они никакие не изверги, а больные люди. Одним кратким ударом я произвел человеколюбивую хирургическую операцию, помог этому господину избавиться от плотских забот и вернуться в ряды цивилизованного общества.
Причем прошла операция безо всякой боли, ибо, как ты мог заметить, твой обидчик пребывал в бесчувствии.
В сенях он еще прибавил:
– Друг мой, не расстраивайся из-за этого безобразного происшествия. На свете много темного, но немало и светлого. И вот еще что. Давай не будем рассказывать об этом маленьком случае Павлине Аникитишне, у нее слишком чувствительное сердце. Хорошо?
– Хорошо.
– Однако ты весь дрожишь.
Неужто так замерз? А ведь и в шапке, и в бекеше.
Дрожал Митя не от холода, а от пережитого страха, но разве объяснишь это человеку, который, дожив до седин, кажется, так и не узнал значения этого слова? Как, должно быть, замечательно: жить на свете и ничегошеньки не бояться! Ничего-преничего. Можно ли этому научиться или сие дар природы?
– Годами ты львенок, но умом и сердцем настоящий лев, – сказал Данила. – Если б ты не принялся колотиться – и мычать, я поверил бы этому хитроумному безумцу и отпустил его.
"
"Я – храбрый? Я лев? Митя перестал дрожать и стал думать о том, сколь велика разница между тем, каков ты есть на самом деле, и тем, как тебя видят другие люди. Вот плотоядный чиновник Сизов назвал его «бесенышем». Почему? Что такого привиделось его больной фантазии в семилетнем мальчике? Сколь интересно было бы заглянуть в мозг, помраченный недугом!
– Позволь спросить, – прервал его размышления Фондорин.
