Оглушенный, Пикин упал лицом в снег. Почти сразу же перевернулся, но поздно: Данила наступил ему сапогом на грудь, а обломок, уже перевернутый сталью вперед, уперся побежденному в горло. Клинок, хоть и тупой, при сильном нажатии несомненно пропорол бы шею до самых позвонков.
– Ага! – возликовал Митя, бросаясь вперед. – Что, съел?"
"Прочие зрители тоже подбежали, чтобы увидеть, как гвардейца будут лишать жизни.
Но Фондорин, не оборачиваясь, сказал громко:
– Прочь! Смерть – великое таинство, оно не терпит досужих глаз.
И как прикрикнет зычным голосом:
– Прочь, плебеи!
Все шарахнулись, один Митя остался. Не потому что дворянин, а потому что уж он-то имел право видеть, как поверженный змей будет пронзен булатом и испустит дух.
Фондорин сказал:
– Судя по тому, что я о вас слышал и что наблюдал собственными глазами, вы дряннейший из людей. Я убежденный противник смертоубийства, но все же сейчас лишу вас жизни – не сгоряча и не из мести, а во имя спасения дорогих мне существ. Если веруете в Бога, молитесь.
Пикин облизнул губы, оскалился:
– Молиться мне поздно. Одолел – коли. Мне еще когда цыганка насулила от железа умереть.
И не стал больше смотреть на клинок, перевел взгляд на небо, раздул ноздри, открыл рот – жадно вдыхал напоследок холодный воздух.
Фондорин подождал – очевидно, давал негодяю попрощаться с жизнью.
Или дело было в ином?
– Опыт учит меня, – произнес он раздумчиво, – что если в самом закоренелом злодее сыщется хоть одна привлекательная черта, значит, он еще не потерян для Разума и человечества.
У вас же я обнаруживаю целых две: вы смелы и не чужды понятия о достоинстве… Вот что. Хотите отдалить час своей смерти?
Преображенец закрыл рот, посмотрел на победителя.
– Кто ж не хочет?
– Дайте мне слово офицера и дворянина, что впредь не станете преследовать ни этого мальчика, ни известную вам даму. Никогда и ни при каких обстоятельствах, даже если вам прикажут ваши начальники.
Пикин часто заморгал. Лицо у него сделалось сначала безмерно удивленное, а потом бледное-пребледное.
Даже странно: пока жизнь висела на волоске, он был румян, теперь же, обретя надежду на спасение, вдруг побелел.
Ах, Данила Ларионович, что вы делаете? Да этот бесчестный даст какую угодно клятву, а после над вами же и смеяться будет!
Митя даже замычал от обиды за простосердечного верователя в Добро и Разум.
Однако преображенец за соломинку хвататься почему-то не спешил. Лежал молча, смотрел Фондорину в глаза.
