Пусть не радуется раньше времени.
– Обещай, будь золотой мальчик. – Князь погладил его по стриженой голове. – Э, братец. Гляди: макушку мелом запачкал. Дай потру.
Полез в карман за платком, а Митя ему:
– Не трудитесь, ваше сиятельство. Это не мел, а седина, изъян природной пигментации.
Нарочно выразился позаковыристей, чтоб у Давыда Петровича отвисла челюсть.
Ждал эффекта, но все же не столь сильного. Челюсть у Долгорукого не только отвисла, но еще и задрожала. Мало того – губернатор вскочил с кресла и попятился, да еще залепетал околесицу:
– Нет! Невозможно! Нет! Почему именно я? Я не смогу… Но долг…
Пожалуй, изумление было чрезмерным.
Митя уставился на остолбеневшего князя и вдруг почувствовал, как по коже пробегает ознобная жуть.
Этот особенный взгляд, исполненный ужаса и отвращения, он уже видел, причем дважды: в новгородской гостинице и в Солнцеграде.
Неужто снова чадоблуд или безумец?
Сейчас как накинется, как станет душить!
Митя отпрянул к двери.
– Постой! – захромал за ним губернатор, пытаясь изобразить умильную улыбку.
– Погоди, я должен тебе что-то показать…
«Ничего, я отсюда посмотрю», – хотел ответить Митя, но стоило ему открыть рот, как Долгорукой замахал руками:
– Молчи! Молчи! Не стану слушать! Не велено!
И уже больше не прикидывался добреньким, занес для удара трость.
Толкнув приоткрытую дверь, Митя шмыгнул в соседнее помещение и быстро перебежал к следующей двери, отчаянно крича:
– Данила! Дани-ила-а! Высоченная, в полторы сажени, дверь была хоть и не запертой, но плотно закрытой.
Он повис на ручке всем телом, только тогда тяжелая створка подалась.
Пока сражался с сими вратами, Давыд Петрович, припадая на подагрическую ногу, подобрался совсем близко… Чуть-чуть не поспел ухватить за воротник.
В следующей комнате повторилось то же самое: сначала Митя оторвался от преследователя, потом замешкался, открывая дверь, и едва не был настигнут.
Не переставая звать Данилу, злосчастный беглец забирался все дальше по нескончаемой анфиладе, уже потеряв счет комнатам и дверям.
А потом, уже знал он, будет вот что: очередная комната окажется слишком маленькой, и хромой успеет догнать свою жертву.
– Стой же ты! – шипел Давыд Петрович, охая от боли и по временам пробуя скакать на одной ноге. – Куда?
В оружейной, где на пестрых коврах висели кривые сабли и ятаганы, попалась живая душа – лакей, надраивавший мелом круглый пупырчатый щит.
– Спасите! – бросился к нему Митя. – Убивают!
Но тут в проеме возник хозяин.
