Митя обречённо направился к возвышению, где уже поставили украшенное оранжерейными ландышами кресло для государыни, для именинницы — стульчик в виде зелёной мшистой кочки.
Наследник был наряжен Лесным Царём — в короне из шишек, в мантии из бобровых хвостов. Пел он прескверно, но зато прочувствованно и очень громко. Самозабвенно разевал широкий редкозубый рот, так что во все стороны летели брызги слюны. Никто его, бедного, не слушал. Придворные болтали, шушукались, а царица переговаривалась с румяной русалкой: перевитые кувшинками волосы распущены, на простом белом платье приклеены блёстки, изображающие рыбью чешую.
Едва смолкли последние аккорды и певец без единого хлопка сошёл с возвышения, Екатерина громко сказала:
— Ну что, скромница, порадуй нас, спой мою любимую.
Русалка поднялась, сделала реверанс её величеству и вышла к клавесину.
Это, выходит, и была пассия Платона Александровича, так что надлежало приглядеться к ней получше.
Митя не считал себя вправе оценивать женскую красоту, ибо не достиг ещё уместного возраста, однако смотреть на графиню Хавронскую безусловно было приятно.
Округлое, в форме сердечка лицо, губки бутоном, ясные серые глаза с предлинными ресницами, розовейше-белейшая кожа — всё было диво. Да одних волнистых, обильных волос хватило бы, чтоб даже во сто крат менее прекрасную лицом особу сочли привлекательной.
Павлина Аникитишна запела про сизого голубочка, который стонет день и ночь, ибо от него миленький дружочек улетел надолго прочь, и тут очарование её нежной красоты и мягкого голоса сделалось почти невыносимым — прямо-таки затруднительным для мерного дыхания, ибо от восторга воздух застывал в горле и не желал наполнять грудь.
Графине хлопали долго и даже кричали: «Браво!». Когда она вернулась на прежнее место, Митя подобрался ближе, встал за спинкой царицыного кресла.
От пения Павлина Аникитишна распунцовелась ещё пуще, глаза наполнились сиянием, но ресницы сдерживали этот пламень, скромно затеняли его. Красавица ни на кого не смотрела, внимала словам Екатерины, потупив взор.
— Улетел твой милый дружочек, улетел, — ласково выговаривала ей императрица. — Да не надолго, а навсегда, не вернёшь. Поплакала уже, погоревала, будет. Что ж себя заживо хоронить? Полно, матушка, глупствовать. После, когда станешь старая, будешь локти кусать. Мою свойственницу всякий возьмёт, выбирай любого жениха. А не хочешь замуж, — Екатерина наклонилась к скромнице, с лукавой улыбкой шепнула, — так заведи себе сердечного дружка.
