— Что я вам сделал?
— Пока ничего, воробей, но скоро сделаешь мне много хорошего, — радостно сообщил гвардеец, влезая на подоконник с ногами. — Благодаря тебе я спишу половину долга.
Раскрыл окно широко, взял свою жертву покрепче, раскачал.
— Дознаются! — воззвал Митя к разуму злодея. — Прохор Иваныч поймёт!
Пикин раскачивать мальчика перестал, немного подумал.
— Не докажет. Лазил пострелёнок по окну, да сорвался. Ну, лети, воробышек.
И с этим напутствием швырнул царского воспитанника вниз — прямо на острые ежовы иглы.
Но немного не рассчитал силу преображенец — очень уж лёгок был метательный снаряд и пролетел чуть дальше, чем следовало.
Смертоносная щетина мелькнула перед самым лицом вопящего Митридата, не зацепила. Он вне всякого сомнения всё равно убился бы насмерть о гранитные ступени, если б не чудо — уже второе за сей кошмарный день, если вспомнить спасение из колодца.
По ступенькам поднималась гаргантюанских размеров дама: куафюра у неё была вся в веточках, увенчанная картонным соловьём, а широчайшее платье a la panier[11] являло собой вид цветущей поляны.
На эту-то поляну Митя и рухнул. Исцарапался о ветки шиповника и ивовые фижмы, порвал рубаху, но не разбился, а лишь прокатился по лестнице, отброшенный пружинистым кринолином. Спасительница отрока стояла ни жива ни мертва. Платье лишилось всей своей правой половины, и теперь дама в панталонах цвета «смущённое целомудрие» была похожа на обнажённую наяду, выглядывающую из-за куста. Её крик, разразившийся секунду спустя, был душераздирающ, и оглушённый падением, переставший что бы то ни было понимать мальчик сломя голову ринулся прочь и от этого вопля, и от деревянного ежа, и от всей сияющей огнями громады дворца.
Сам не помнил, как пробежал через сад и вылетел из ворот. Приходить в себя начал от холода. Ещё сколько-то пометался туда-сюда по заснеженной площади, вконец продрог и сообразил: деваться некуда, нужно идти назад, а там броситься в ноги матушке-государыне и всё-всё ей рассказать. Пускай или поверит и защитит, или рассердится и отошлёт к папеньке с маменькой.
Последнее ещё, может, и лучше.
Зябко обхватив себя за локти, потрусил назад к воротам.
— Куда? — рыкнул на него часовой. — А ну кыш!
— Я — Митридат, царский воспитанник, — начал объяснять Митя, но солдат только выругался по-матерному.
— Ишь, мочалку прицепил, паскудёнок!
Сдёрнул с Митиного подбородка фальшивую бороду и отвесил такую затрещину, что чудо-ребёнок кубарем полетел в сугроб.
