Внутри — обшарпанный подъезд, серые коридоры, исписанный граффити грузовой лифт, закрывающийся проржавелой пружинистой решеткой.
Джина смотрит на двери лифта, ощущая на себе немигающий взгляд стоящего к ней в профиль Вацлава. Алчный, пристальный взгляд, словно вбирающий в себя мельчайшую деталь ее образа.
В твоих венах течет трагедия, детка, черным маркером написано на дверях лифта. Звучит неутешительно, ей не хочется думать об этом, но тогда придется думать о Вацлаве Кнедле, глядя в его призрачно-серые глаза.
Вожделеющие глаза.
Они выходят на пятнадцатом этаже, где Вацлав уверенно открывает неприглядную обшитую дерматином дверь…
За этой дверью скрывается портал из Догмы в совершенно иной мир. Сверкающий, блестящий мир с роскошными холлами, с парадно одетыми мужчинами и женщинами в вечерних туалетах, с игорной зоной, барной стойкой, с певицей в боа, исполняющей джазовую композицию на высоких нотах.
Джин, ожидающая чего угодно, кроме этого, пошатнулась на своих высоких каблуках и была тут же цепко подхвачена Вацлавом под локоть.
— Что это? — слабо спросила. — Разве такие места в Догме не запрещены?
Переход на «ты» слишком резкий и к тому же она не добавила слово обращение «комиссар»…
— Запрещены… — усмехнулся Кнедл, подводя Джин к барной стойке. — Но если этого места не было, в Догме давно произошел переворот. Мужчинам, для которых, казалось бы, республика создала все условия, нужно периодически от нее отдыхать.
— А женщины? Кто все эти женщины?
— Странно, ты всегда казалась мне умной, Джин, — пожал плечами Вацлав.
Так вот оно что — оказывается, в Догме есть четвертая каста женщин, о которой чернавками, мессалинам и утробам не говорят. И эта четвертая каста называется…
— Жрицы любви, — кивнул Кнедл, словно прочитав ее мысли. — Эта каста создана по личному распоряжению моего дяди. Я был против, если тебе интересно, но все, чего мне удалось добиться — более приличный вид этого заведения. Изначально Пий задумывал это место настоящим домом разврата.
— Был против, но все равно приезжал сюда? — она выгнула бровь, ощущая себя прежней блестящей Джиной Моранте, и сделав глоток поданного барменом шампанского, добавила с иронией. — Впрочем, тебя понять можно… Ты ведь тут важная шишка, мог бы выбрать мессалину на любой вкус.
— Действительно полагаешь, что можешь меня понять, Джина? — его усмешка вышла мрачной и какой-то пугающей, как звериный оскал.
