— Знаешь, как сильно я этого хотел?
И аккуратно дернув сколотый шпильками пучок, распустил ее волосы, вдохнув их запах хозяйственного мыла, которым чернавкам разрешено было совершать свой туалет
Склонив к себе ее голову, комиссар накрывает губами ее губы, а его рука ложится на ее колено и медленно ползет выше, задирая черную бумазейную ткань. Этот не тот неумелый поцелуй пятилетней давности, а властный поцелуй хозяина положения, который имеет полное право на свою собственность. На собственность, которой он не оставляет и единого шанса не подчиниться ему и вырваться.
Джин охватывает дикое чувство, будто она медленно распадается на клетки- квадраты, каждая из которых ощущает его по отдельности. Вацлава Кнедла слишком много — вокруг ее, под ней, на ней, и в ней — в ее губах и рте, который он терзает мучительно-долгим поцелуем. Он забирает ее в свой плен — сразу, мгновенно, без оружия, не дав малейшей возможности сопротивляться своему резкому напору.
И когда он наконец отрывается, Джина с трудом переводит дыхание, чувствуя себя на грани помешательства от двойственности происходящего.
Она никогда не любила и не хотела его — эта вынужденная близость судорогой сводит скулы, противной дрожью отдается в кончиках пальцев, ощущающих текстуру его пиджака, на который в неестественном объятии ложатся ее руки. Но он мужчина, восхитительно сильный, вожделеющий ее мужчина, какого властного у нее не было ни разу в жизни и…
Да, давно. У нее не было мужчины давно.
Где-то на периферии сознания мелькают мысли о том, что стена пробита, но чтобы чудовища смогли выбраться, она должна, сыграв безоглядную, неземную страсть, до основания разрушить ее, тем самым открыв путь на волю себе…"
"Ведь это оказывается неожиданно так просто, просто и возбуждающе приятно — чуть раздвинуть бедра, позволив его руке скользнуть между ног, неотрывно глядя в его призрачные глаза и позволяя наслаждаться своей реакцией на его прикосновения.
— Ты изменилась, любовь моя, — хрипловато проговорил Вацлав ей на ухо, касаясь тяжелым подбородком ее виска.
— Умело прячешься под маской смирения, но я знаю, что ни пестуньям, ни мне, ни даже моему дяде не сломать твою гордость. Ты не чернавка. Ты — королева. Даже в этом монашеском платке все равно несравненно прекрасна. Я знаю, чего ты хочешь. Но у тебя не получится сбежать отсюда — можешь даже не пытаться. Со мной, Джина. Теперь со мной.
Она подавила взметнувшееся внутри желание отпихнуть его и осыпать ругательствами и проклятиями.
