Воин-Врач IV

И даже он, допрашивавший королей и принцев крови, молчал, не представляя, какой вопрос задать вывшему и бившемуся разодранным до крови лбом о каменную плиту гонцу. Которого трясло реже, но гораздо сильнее, чем в пяти шагах отсюда, на обрамлённых цветами и зеленью мирных и тихих тропинках базилики.

— Ни один не вернулся живым! Ни один не взял с собой ни рук, ни ног, ни тела! Драва, запруженная лодками, тьмой лодок, тучей, от берега до берега, и в каждой — головы, головы, головы, головы…

Он выл сорванным голосом.

Он доносил образы, увиденные им и другими людьми очень, очень далеко отсюда. Но вынести этой картины не мог. Представляя её по пути сюда, не имея возможности заснуть, потому что жуткие картины стояли перед глазами и не давали приблизиться сну и забвению, он сошёл с ума и почти умер. И добрался, пожалуй, только для того, чтоб разделить свой смертный ужас с теми, кто был в нём виновен. Совершив невозможное. Своей или чужой волей, но послание аббата было доставлено адресатам. Со звуковым и до отвращения образным сопровождением.

— «Приходите все — так будет с каждым!» — прохрипел умиравший безумец. — Там написано было, на латыни, на немецком, на греческом: «Приходите все — так будет с каждым!». Они ушли на русские земли своими ногами, ехали в лодках, на конях, на санях! А назад пришли только го́ловы, будто сама Преисподняя выплюнула их, побрезговав, не приняв! Тысячи голов, тысячи, тысячи, тысячи…

Гонец изливал душу мрамору, уже сплошь покрытому алыми брызгами, дёргаясь, как сломанная кукла, каких показывали на площадях бродячие артисты и музыканты.

Когда нити, что шли от креста, который держала уверенная рука, пересекались или рвались, кукол трясло и корчило точно так же. И сравнение это, пришедшее внезапно на ум Александру, заставило его содрогнуться. Кто-то держал в руках крестовину и был уверен, что куклой управляет именно он. Но ведь кто-то же обрывал и путал нити! Значит, тот, кто самонадеянно считал себя властелином, был такой же самой куклой, только чуть побольше, которая держала в тряпочной или глиняной руке чужие жизни, считая, что они принадлежат именно ей. Ошибочно считая."

"Гильдебранд смотрел на доживавшего последние мгновения посланца со странным выражением лица. Которое не было видно никому — папа так же неотрывно следил за умиравшим, не имея сил двинуться с места, привалившись к нагревшемуся за день каменному столбу.