Война

Как они тебя заставили? Под страхом смерти? Всё, конечно, возможно, но как-то несправедливо это выглядит. Из всех шахтёров, оказавшихся в тот злополучный день у Проциона, предателем стал старый подпольщик, убеждённый активист борьбы с Корпорацией. Быть может, они сломили его психику? Но медицинские отчёты не выявили сколь-нибудь серьёзных психических травм. Что же, он вот так просто взял и согласился? От страха? Человек, которому уже довелось смотреть в глаза смерти в застенках Особого Управления? Как-то не клеится. Если только он не сломался ещё тогда, в тюрьме.

Савельев перечитал строки из личного дела Румма, где говорилось, что после лечения тот не вернулся к политической деятельности. Это может оказаться причиной. Надо отправить медикам на сравнение его медицинские карты, современную, и старую, времён Корпорации. Раз Румм был видным идейным подпольщиком, Особое Управление наверняка имело на него обширное досье. Савельев вызвал помощника:

— Отыщите мне досье гражданина Кимла Румма в архивах Особого Управления ДППЗ Корпорации.

Оно должно было сохраниться.

Савельев отключился и вновь посмотрел в глаза голограмме Румма. Что же могло с тобой произойти? В принципе, застенки Корпорации вполне могли так повлиять на человека, выросшего в атмосфере строжайшего табу не то что на насилие, но и на грубую брань. Ответ от помощника пришёл быстро.

— Досье найдено, — доложил помощник. — Я уже отправил его вам.

— Направьте копию лечащему врачу Румма, — приказал Савельев. — Пусть сравнит показатели его мозговой активности или в чем там ещё ковыряются медики.

Необходимо проверить Румма на предмет застарелых психических травм.

— Есть! — помощник отключился.

Савельев открыл досье на Румма на отдельном экране. На голограмме Особого Управления Румм был молод и худ, но прекрасно узнаваем. Савельев пробежался глазами по строчкам. «Активист противозаконного движения», «один из наиболее опасных врагов Корпорации», «подлежит морализации в первую очередь» — да, ты был для них серьёзной головной болью. Он по привычке посмотрел в глаза молодому Румму.

Странно. Савельев перевёл взгляд на свежую голограмму. У молодого Румма глаза были тёмно-карие, почти чёрные. А у взрослого они обычного карего цвета. Может, старая голограмма? Но ей немногим более десяти лет, слишком мало для того, чтобы потерять качество даже частично. Савельев не стал вызывать помощника и лично зашёл в старые архивы Особого Управления. Он задал поиск по сетчатке глаза. Личность молодого Румма подтвердилась.