Война на Дунае

Дескать, как вы тут вообще воюете, лапотники?! А я ему – какие там ещё уложения?! Ты вообще о чём говоришь?! Есть, конечно, общие планы, утверждены они, как и положено, и мы стараемся их придерживаться. Но все замыслы текущей кампании, они ведь на походном столике-доске или вообще даже на колене всегда переделываются! Потому как обстановка постоянно и молниеносно вечно меняется. И ежели следовать их коллегиальным догмам безоглядно, значит, битыми всегда быть. «Ты вообще хоть раз в настоящей атаке был, кавалергард? – спрашиваю.

 – На штык неприятельскую крепость брал?!» Так он ведь оскорбился! Чуть было до дуэли дело не довёл! Сволочь гвардейская! Зараза! Паркетник, чтоб ему!.. – выругался в сердцах Толстой. – Только и могут, шаркуны, на парадах блистать! Да ему три денщика-камердинера прислуживают за ужином! У него в трёх повозках, Лёшка, аж пять халатов на смену! На солонину его тухлую в обложенной турками крепости! Чтобы ему конское копыто в котле за радость было!

– Ми-итенька, ах Ми-итенька, – протянул с улыбкой Алексей.

 – Ну вот чего ты завёлся? Бранишься словно пьяный ямщик в придорожном трактире. Слова срамные говоришь. Ох уж это дурное, светское воспитание!

– Да иди ты, Егоров! – буркнул тот, нахмурившись. – Насмешничает он! Хорошо тебе, от начальства далеко, вокруг одни лишь егеря с волчьими хвостами, и ни одного генерала рядом."

"– Это да, я так люблю, – усмехнулся Лёшка. – Переходи ко мне, так же и у тебя будет. Я гляжу, ты вон обтёрся, человеком стал, я тебе роту в командование дам.

– Чего-о?! Роту?! – протянул возмущённо Толстой. – Да я уже одной рукой, можно сказать, за подполковничий горжет взялся, а ты мне роту! Не пойду я к тебе, Егоров, вот война закончится – в гвардию прошение о переводе подам. Или лучше в предводители уездного дворянства податься? Хотя нет, скучно там, – мотнул он головой. – Жениться, что ли, пока ещё не старый?

– Женись, Митенька, жени-ись, – улыбнувшись, проговорил Алексей. – Присмотришь себе княжну попухлей и порумянистей.

Нарожает она тебе детишек целую кучу. Станешь потом саблю с персидского ковра снимать и сопливым отпрыскам её давать трогать. А самый младший на коленях у тебя будет сидеть и золотыми крестами на груди твоей побрякивать.

– Так нет ведь тех крестов пока? – как видно, представив эту картину, проговорил печально Толстой. – Не выслужил я их ещё.

– Будут, Митенька, – проговорил сонно Егоров. – Всё ещё будет. Пошли спать, глаза слипаются.