– С тех пор войны ведутся до полного разгрома врага. Вспомни, что тогда случилось с Японией. Страна, начавшая войну, потом униженно просила пощады у силы неодолимой мощи. Да и сейчас. Турция была разгромлена меньше чем за месяц, а ведь против нее не воевал ни один русский солдат. В это время армии царя Михаила всего за десять дней нанесли поражение Австро-Венгрии…
– Этот твой император Михаил страшнее Антихриста! – выкрикнул в ответ Дмитрий, – а потому ни в какую Россию я не поеду! И вообще, если даже все будет так, как ты говоришь, то ничего особо страшного не произойдет, потому что немцы – это культурная нация, которая не может совершать никаких преступлений!
– Нет, – ответила я, качая головой, – ты не прав.
Чтобы понять, как все это будет, достаточно только почитать германские газеты – там выражается острое сожаление о том, что метеор не ударил по Парижу и не стер его с лица земли. Для «культурных» германцев поедатели лягушачьих лапок – это не люди, а нечто вроде разновидности шимпанзе, а поэтому зверствовать они над побежденными будут страшно…
– Может ты и права, Зиночка, – примирительно ответил Дмитрий, – но в последнее время мне кажется, что вообще весь мир сошел с ума, что бывает только перед концом света.
Если не Комета, так что-нибудь другое разрушит этот бренный мир до основания… поэтому не лучше ли отбросить суету, а вместо этого принять позу поудобнее и созерцать, как вокруг весь мир летит в тартарары… Помнишь, как мы смотрели на Комету? Именно тогда я понял, что удовольствие можно получить даже от Конца Света…
С горечью я убедилась, что это – конец.
Я уеду одна. Он, правда, пока еще уверен, что на этот шаг я не решусь… Он разговаривает даже слегка покровительственно, точно с неразумным ребенком. И опять во мне глухо рычит раздражение… И тихо попискивает Нежность, и стонет умирающая Любовь… Но супруг мой глух. О нет, это не я, это он – безумец! И между нами – черный непреодолимый космос. То, что я могу взять его за руку – все лишь иллюзия.
Его уже нет у меня… Мы больше не одно целое. И я точно знаю, что сделаю, когда мы вернемся домой…
А когда мы вошли в свою квартиру – такую уютную в сгустившихся сумерках – я прошла в комнату и принялась собирать вещи. Четкими и размеренными были мои движения. Не дрожали мои руки, сухи были глаза. Лишь где-то в самой глубине сердца трепетало что-то щемящее – теплое и скорбное одновременно – то, чему нет названия…
А он не слышал и не понимал, что происходит.
