Волчье сердце

— Ты то не спишь с ним, то кофе в постель носишь. Больше ничего не рассказывай, а то я начну ему сочувствовать. И разведись уже... — добавил как бы между прочим. — А то наши отношения выглядят совсем уж неприлично.

— Я бы с удовольствием, да вот он куда-то запропастился. Мне его мать звонила. Ты не в курсе, где он? — тоже будто вскользь поинтересовалась она.

— Нет. К его исчезновению я не имею никакого отношения, — заверил Майер, отметив про себя, что надо попросить Дубинина разыскать этого придурка. — Чтобы развестись, тебе Сева не нужен.

Утром отдашь документы моему человеку — вечером получишь все обратно.

— Ладно. Решим на неделе, — согласилась Вера и, заметив, как он снова посмотрел на время, спросила: — Ты куда-то спешишь?

— Еще нет, но мне нужно будет уйти. У мамы сегодня день рождения.

— Купил белые орхидеи и кашемировый плед.

— Это прекрасный подарок для мамы. Правильно, что не стал дарить конверт с деньгами.

— Моя мать не нуждается в деньгах.

— Логично. Не хочешь идти?

— Не хочу к ним домой.

Если бы посидели в ресторане или у кого-то из нас дома, то без проблем. Но этот ее... он прикован к постели, и мать не хочет оставлять его одного, — пояснил он и задержался на Вере взглядом.

Сегодня она была особенно красивой. Какой-то нереальной, как романтическая фантазия художника. Глаза ее поблескивали, губы припухли от поцелуев, а слегка спутанные кудри лежали на одном плече. Тонкий шелковый халат распахнулся, соблазнительно приоткрывая грудь. Перехватив жадный взгляд Яниса, Вера полубессознательным движением запахнулась и поставила свою чашку на тумбочку.

Майер обхватил ее за талию и усадил на себя.

— У тебя сегодня хорошее настроение. Думал, что и не увижу тебя такой.

— Видимо, я к тебе привыкаю, — тихо ответила она. — Как ты и говорил...

Он выдернул из-под нее одеяло, чтобы между ними не было никаких преград. Распахнул на ней халат, тронул кончиками пальцев округлую грудь и припал губами к соску.

У Яниса было много причин, чтобы не хотеть идти к матери домой, но основная заключалась в ненависти к отчиму.

Он его не выносил. И отчимом-то не считал. Тот так и остался для него чужим дядькой, у которого мать поселилась после смерти отца. Когда они с Даней окончательно переехали к бабушке, она продала их квартиру и от всего избавилась. Не стало ни дома, ни вещей, к которым привык. Ростовые отметки в детской на косяке; игрушки, купленные отцом, потому особенно любимые, — все исчезло. Рухнул привычный мир.