Они как утопленники или самоубийцы… Ведь Миля все равно когда-нибудь умрёт, например, от старости… Ты не пожалеешь об этом?
— Люблю её! — клятвенно воскликнул он. — И Макс любит!
— И ты такой же… Боже, почему в этом чувстве так много эгоизма?
Он ничего не слышал, поскольку, чувствуя, как Ражный соглашается, уже дрожал от нетерпения.
А возможно, слышал и не понял ничего…
— Помоги, дядя Слава! Подними её! Ты ведь умеешь, я вижу!
Ему показалось на миг, что глаза у парня стали по-волчьи пристальными, а взгляд пронзительным; он в в самом деле что-то видел…
— Послушай меня, Максим…
— Я не Максим!
— Ну, хорошо, Максимилиан.
Не сходи с ума, возьми себя в руки, ты взрослый парень…
— Не хочу ничего слушать! Оживи её! На улице вдруг залаяли гончаки в вольере, однако сторожевая и чуткая Люта отчего-то помалкивала. Кто-то взволновал их, встревожил, но судя по голосам, лаяли они не на человека. Мало того, обычно визгливая Гейша, словно откашлявшись, завыла баском.
— Ладно, пошли! — послушав этот хор, согласился Ражный.
— И ты увидишь, что это невозможно. Поскольку она мертва, понимаешь? И нет такой силы у меня, чтобы снова вдохнуть жизнь.
На улице младший Трапезников не отставал, двигался тенью и, кажется, тихо смеялся от предвкушения счастья. Люта сидела там же, где была привязана — у «шайбы», и помалкивала, пугливо забившись в чертополох под стеной.
Что это с тобой? — спросил он насторожённо и осмотрелся.
Овчарка заскулила и по-волчьи спрятала голову в траву.
Отомкнув «шайбу», но ещё не открывая дверей, Ражный услышал тихий, утробный вой и потому, обернувшись назад, сказал в темноту:
— Стой здесь…
Плотно притворив за собой дверь, он зажёг спичку и, шагнув вперёд, увидел зеленое свечение глаз.
Милю вносили, как и положено, вперёд ногами, и потому она лежала сейчас головой к выходу, тело её пульсировало, а над ним стоял волк и, вскинув морду, пел торжественную песню.
Видение длилось столько, сколько горела спичка…
2"
"Покойное блаженство и состояние восторга оборвались в тот самый миг, когда неведомая, конвульсивная сила вытолкнула его наружу, швырнула на жёсткую землю и в первый момент, неподвижный, больше похожий на сгусток крови и слизи, он оказался под солнцем, в мире, который давно и отчётливо чувствовал сквозь материнскую плоть.
Он сделал первый вдох, и нестерпимая огненная боль разлилась по телу, толкнулась в слабые конечности и опалила голову.
И, полумёртвый, он вскочил на ноги, вытянулся и пополз вперёд, волоча за собой пуповину.
