— Как считаете, волчата могут быть бешеными от рождения? Как люди, например?
Ражный не удостоил его ответом, сунул детёныша назад в куртку, застегнул «молнию», завязал в узел, после чего бросил лопатку.
— Трудись."
"Кудеяр усмехнулся в бороду и промолчал, чётко зная черту в их отношениях, переступать которую не следует, ковырнул землю. Птицы, зревшие коварство, возмущённо сорвались со своих мест и с клёкотом возреяли над головами. Ражный подтянул к себе ружьё, но пожалел картечь — дробовых патронов в патронташе не оставалось…
Напарник насыпал зачем-то холмик над могилой и, как всякий раб, работающий из-под палки и по приказам, дело до конца не довёл.
— Утрамбуй землю и привали сверху камнями, — распорядился Ражный.
— А на хрен это надо? — утомлённый жарой и потому ленивый, спросил Кудеяр. — Экология, что ли? Да кто сюда придёт?..
Чтобы прекратить «разговорчики в строю», когда-то хватало одного взгляда; теперь невольник распоясался и будто бы не замечал, что хозяин тихо вскипает.
Ражный молча дал пинка в тощую задницу.
Кудеяр зарылся головой в мелкий густой ельник, но тут же вскочил, поклонился.
— А, да!.. Прошу прощения, президент. Слушаюсь…
И опять же кое-как примял ногами холмик, поплёлся выковыривать камни из земли.
Кудеяр в последнее время начал смелеть, и, если пока ещё не нарушал условий договора, то в речи его Ражный все чаще слышал издевательский тон. Поставить на место его можно было в любой момент и за малейшее своеволие — бывший прапорщик знал много лекарств от наглости, однако оттягивал время, поджидая тот случай, когда невольник утратит бдительность, нарвётся окончательно и когда сделать это можно изящно, со вкусом, один раз и навсегда.
Он ненавидел своего раба, презирал его прошлый и нынешний образ жизни, былую учёность, подвижный, с налётом ржавого цинизма, ум, поскольку все это являлось флёром, туманом, прикрывающим примитивную, трусливую натуру. С точки зрения Ражного, его было бессмысленно перевоспитывать либо прививать какие-то достойные человека, благородные качества.
Он был раб от природы, ибо уважал только силу и перед ней преклонялся, даже если при том держал фигу в кармане. И как всякий раб, так или иначе получив власть, становился неумолимым и жестоким, но стоило ему почувствовать силу, как он мгновенно становился самим собой и готов был сапоги лизать.
И это неприятное общение с рабом неожиданно излечило: волчий плач забылся, плёнка стёрлась, не оставив даже воспоминания скорбной мелодии.
