Строган уже знал — старец не отступит, и взмолился:
— Так хоть яви его!
— Сей гоноша не красна дева, чтоб любоваться…
— Князь в дар меч послал ему! Велел вручить…
И из сумы дорожной извлёк булат с рукоятью золочёной и в ножнах, серебрённых узорочьем. Ослаб оружия даже не коснулся, но игумен взял меч, клинок на остриё проверил, взвесил в руке и положил на стол.
— Безделица ему сей княжий меч, — заключил старец. — Но так и быть, когда вернётся ражный, вручи ему, игумен.
— А разве его нет? — опешил боярин.
— Я отпустил гоношу, — признался старец. — Справить дела мирские, долги раздать и прочие потребы исполнить…
— Но было велено при себе держать! — путный боярин сел на лавку, ноги не держали. — Я слышал сам…
— Не всё творится по веленью князя, — промолвил Ослаб. — Есть промыслы иные, подвластные судьбе и никому более.
Боярин молод был и, как все отроки, мало вникал в дела духовные, да и не хотел вникать, ибо подавлен был строптивостью старца, не знал, как подступиться, робел, должно быть ведая отношение великого князя к отшельнику троицкому.
Да и притомился от ночной дороги.
— Дмитрий Иванович непременно спросит, — пожаловался он, скрывая зевоту. — Что мне ответить, старче?
— То, что услышал…
Юность брала своё, усталость и долгий холод клонили Строгана в сон, глаза померкли, веки закрывались. Дрёма, как хмель, развязала язык и пробудила искренность.
— И что великий князь о нём хлопочет?.. Молится… Спас от изменников? Но кто б не спас! Мне б довелось, и я… Ладно будь муж именитый или уж сын… А то безродный гоноша, холоп…
И сломленно на лавку повалился, заснул с открытым ртом, ибо коросты на лице стянули кожу.
— Пусть отдохнёт боярин, — заключил старец и тяжело поднялся. — В Москву не отсылай, покуда не вернусь.
И вышел из келейки вон.
Игумен суму дорожную под голову Строгана подсунул, укрыл рядном, задул свечу и притворил за собою дверь.
Отдавши своего красного коня ражному отроку, Ослаб не признавал иных лошадей, поскольку верхом не ездил, и в скит идти вознамерился на снегоступах.
Сергий взволновался.
— Провожатых пошлю с тобой! Снег убродный, мороз…
— Сам добреду, — жёстко отозвался старец. — А ты зри тут, чтоб за мной никто не увязался…"
"Северьян добирался до Троицкой пустыни окольными путями и ещё на купеческом судне, с коим прибыл в Киев, бороду отпустил, поскольку бритым был согласно латинянскому закону.
