Не боишься, что хату подпалят или гранату в окно бросят?
– Намекаете, что такое поведение – хорошее прикрытие для подрывной деятельности? – догадался Замула. – Обидно, товарищ майор! Вы подозреваете меня невесть в чем. Да, товарищ майор, веду агитацию, подал заявление в партию. Не боюсь, товарищ майор. – Замула поднял глаза. – Всех нас фашисты и бандеровцы не убьют. Тем более что драться я умею, защищу свой дом. Да и терять мне нечего. Ни семьи, ни детей.
– Тебе придется постараться, Тарас, чтобы убедить меня в своей непричастности.
– Я должен доказывать, что невиновен?
– А как ты хотел? – Шелест криво усмехнулся. – Мы живем в советском государстве. Нормы закона превыше всего. Тем более военного времени. А так называемая презумпция невиновности, о которой ты возмечтал, – пережиток глубокой старины. Советские органы подобными буржуазными глупостями не занимаются.
Замулу сменил Иван Романюк. Он тоже решительно не желал сознаваться, волновался, хмурился, разминал зачем-то кончики пальцев.
– Товарищ майор, за что мы арестованы?
– Иван, ты не хочешь написать чистосердечное признание в том, что сдал боевикам УПА партизанскую базу Глинского?
– Да нет же! – Иван побагровел от возмущения. – Чушь, бред, клевета! Товарищ майор, вас вводят в заблуждение. Никто из нас этого сделать не мог. Мы жизни готовы отдать за то, чтобы выгнать с советской земли фашистов и их приспешников! – Он насилу успокоился, взял папиросу, которую протянул ему майор, начал остервенело мять ее, въедливо уставился на Шелеста.
– Товарищ майор, вы же не всерьез, просто проверяете версии, да? Я честно работаю в милиции. Мы каждый день рискуем жизнью. Товарищ майор, вам все равно придется меня отпустить, а я со службы вылечу, потому что находился под следствием, запятнал светлый образ советского милиционера.
Он, видимо, понимал, что ничего конкретного против него у контрразведки нет. Всего лишь подозрения, основанные на догадках и предположениях.
Майор не проводил допрос в классическом понимании, просто беседовал и присматривался. Это придавало арестанту толику уверенности и дерзости.
Леся Приходько тоже это понимала. Но арест произвел на нее сильное впечатление. Видимо, в голове женщины не укладывалось, что самые профессиональные в мире компетентные органы могут арестовать человека, преданного Советской власти, и предъявить ему вздорные обвинения."
"Или же Леся грамотно играла.
