Порой от его воли зависела карьера того или иного вертухая, не говоря уже о судьбе какого-нибудь заключенного. Мишка Орешин карал и миловал по своему усмотрению, ощущая порой себя едва ли не наместником бога на территории, огражденной колючей проволокой. Он был своим для обеих сторон и в то же самое время никому не принадлежал. В душе он был «анархистом», который проповедовал свою собственную религию и беспощадно расправлялся с каждым, кто не разделял его убеждений.
* * *Сегодня на его пути стоял Варяг, и Михаил знал, что когда-нибудь придет время и он, Орех, подтолкнет смотрящего России к могиле.
Но пока ему предстояла нешуточная схватка.
* * *— Мне всегда не нравился Орех. А уж как он в смотрящие пролез — ума не приложу, — заговорил Мулла, и его простуженный, хриповатый голос, подобно гвоздю, раздирающему жесть, заставил собравшихся прислушаться. Своим дремучим возрастом он давно сумел обмануть костлявую и теперь числился в бессмертных. Мулла высказал то, чего не отважился произнести ни один из присутствующих.
— Настоящий вор — это тот, кто кормится своим талантом. Я считаю, что нам очень повезло, что в нашу зону отправили париться такого вора, как Варяг. Только ему одному в этой сучарне под силу навести порядок.
Орех сидел неподвижно, представляя собой образец невозмутимости, эдакая скала, обдуваемая со всех сторон неприветливыми ветрами. Он предвидел резкое выступление старого зэка. Было бы даже удивительно, если бы этот старик — «нэпмановский» вор — отшатнулся от Варяга.
Орех знал и о том, что Беспалому удалось перетереть с некоторыми ворами и наклонить чашу весов в его сторону, что способствовало его философскому спокойствию.
К спокойствию Ореха приучила и сложная двойная жизнь, которая нередко ставила его в самые неожиданные ситуации. Однажды в самом начале своей «работы» он чуть было не засыпался, когда его подсадили в следственный изолятор. Тюремная почта неожиданно сообщила, что в камере находится предатель, и оставалось только ломать голову, каким чудом тайна стала известна зэкам.
Неделю шел разбор: пахан хаты, старый и высушенный зонами зэк, обстоятельно и подолгу беседовал с каждым из сорока сокамерников. Содержания пришедшей малявы не знал никто, а потому за свою судьбу опасался каждый. Зэки боялись наговора и скорой смерти, но больше всего их пугал позор, когда в глаза мертвого мог плюнуть каждый, — таково было посмертное презрение предателю.
