Он способен чувствовать момент, — подал из своего угла голос «нэпмановский» вор Серый.
Лет десять тому назад Серый был очень авторитетным законным. Однако у него имелась одна хроническая слабость — наркотики! Вор настолько зависел от белого порошка, что в период ломки готов был променять остаток жизни на дозу. Все сосуды на руках и ногах у него практически были законопачены. Единственное место, куда можно было влить бодрящий раствор, находилось под языком, и даже самые тертые заключенные зажмуривались, когда видели, как Серый впендюривает иглу в тонюсенькую пульсирующую розовую жилочку.
Поговаривали, что лет пять назад на сходе его обвинили в том, что он запустил лапу в общак. А на следующем толковище, на котором собрались воры со всего региона, он сумел доказать свою непричастность к крысятничеству, но запашок шлейфом продолжал тянуться за ним. Серый был из племени воров, что мечтали умереть не в следственном изоляторе и не на жесткой койке тюремной больницы, а в тихом уютном уголке собственной комнаты, которую они сумели заработать благими делами к самой старости.
Ни для кого не было секретом, что на региональном сходняке его голос взамен на безбедное пожизненное пособие купили «новые» воры. Они же частенько выступали от его имени на больших российских сходняках. Конечно, теперь Серый был далеко не тот, каким помнило его старшее поколение урок: он раздобрел и больше напоминал деревенского деда, который все свободное время готов просидеть на завалинке, смоля горькую махорку.
И тем не менее Серый был по-своему привязан к местам заключения. Что в нем напоминало былого «нэпмановского» вора, так это отличное знание тюремных и лагерных законов и неуклонное следование им. Если он оставался на воле более двух лет, то против воли начинал думать, что жизнь его остановилась, и не было для него лучшего способа реанимировать себя, как совершить новое преступление. Получал он, как правило, небольшой срок и после отсидки возвращался из тюрьмы жизнерадостным и окрепшим, как будто провел время не в колонии строгого режима, а в республиканском санатории.
— За Варяга! — громко высказался сахалинский вор Хрящ.
Хрящ был вызывающе молод, короновался он всего лишь в прошлом году. Однако нахальства ему было не занимать: он не пасовал перед авторитетными ворами и всегда держался независимо и очень достойно. Хрящ пользовался покровительством крупного законника, смотрящего Приморья, Кирилла, который видел в парне достойную себе замену.
