Ворожея: Лёд и Пламень

Грубая её ткань неприятно касалась тела, натирала складки и впивалась тысячей иголок в плоть. Разум, напряжённый до предела, казалось, скоро его покинет, стоит лишь треснуть чуть громче ветке, и душа упорхнёт из тела. Но нет, шёл дальше. Хоть и вздрагивал от каждого шороха, но богам душу пока не отдал.

В голове его роились мысли, гудели сотнями разъярённых пчёл. Всё проклятый Светозар виноват, женился б на его Нежданке, и не пришлось бы сейчас ему по лесам бегать, ноги, лаптями истертые, топтать.

И жонка его дурная, нет чтобы отговорить, в ноги кинуться, перед конём лечь да не пустить. Мара проклятая тоже хороша, закинула голого в мир свой лютый, где каждый куст на упыря похож и света белого не видать. Ну ничего, вскоре он доберётся до моста, победит змия, как, правда, пока не знал, у него же при себе даже ножа захудалого нет, и тогда меч волшебный его будет. А уж с ним он станет непобедимым, одолеет и Светозара, голову его на кол насадит и всем показывать станет. Ведьму его зарубит, но перед тем заставит перед ним на коленях стоять, умолять, чтобы он её отпустил, а уж с этим он-то справится. Тело тут же откликнулось на горячие мысли о пригожей девке, заныло внизу истомой сладкой. Наместник даже застонал, будто уже чуял, как девка на уд его попала.

Тряхнул головой, наваждение прогоняя, о том после думать станет, сейчас дойти надобно, а не о чреслах думать. Успокоив жар в крови, снова вперёд пошёл. Всё о мече думал, с ним он будет равен богам, считай, сможет всю Русь под своё копьё поставить, даже Киев ему служить станет, да что Киев, сам царь Византийский на поклон явится.

Мысли в его голове были тщеславные, горделивые. В какой-то момент он даже размечтался, как станет сама Мара его наложницей. Мысли о том, как удовлетворит он свою страсть на ложе с богиней, заставили его, как юнца, в штаны излиться, горячая, текущая по ноге жидкость вызвала стон сладострастия. Народит ему Мара сыновей крепких, семени в нём вон сколько.

Мара, наблюдавшая за ним в чаше, брезгливо скривилась: все порты попачкал и ещё и доволен тем, а уж мысли о ней как о девке сенной и вовсе её озлобили. Ишь чего удумал, чтоб она перед ним на карачках стояла, покорно принимая его, как кобыла какая, да не бывать тому, — она со злобы ударила кулаком по столу. Решила проучить зарвавшегося человечка.

В стороне треск раздался, будто ломится кто к нему через кусты.