Ворожея: Лёд и Пламень

— Мимо Алконоста как проходить станем, а? — задала резонный вопрос ведьма.

— Так, может, тут другой путь имеется? — князь осмотрелся.

Куда хватало взгляда, тянулась поляна, ни конца ни края не видно. Решили идти вперёд, а там куда тропка выведет.

Они шли по подземному лесу уже несколько часов, и начало казаться, что ему нет конца. Взгляду, куда бы он ни падал, открывалась всё та же бесконечная чаща из деревьев и кустарников.

Но вот впереди показался слабый свет. С каждым шагом он становился всё ярче, и вскоре они вышли на поляну со старым дубом.

Вила огляделась, это место было знакомо. И вскоре они уже добрались до дома. В избе яйцо уложили в старую овчинную шапку и принялись гадать, как им его высидеть. Князь да ведьма тяжёлые больно. Домовой, услышав про их задумку, замахал волосатыми руками:

— Я вам что, селезень какой? Даже не просите, я на него не сяду!

Пока они спорили, коловерша накрыл пушистым тельцем яйцо и теперь лежал сверху, щуря хитрые глазенки.

— Слушай, а что вы ему имя не дадите? — спросил Светозар, поправляя вышитую рубаху.

Задумалась Вильфрида: и правда, имя дать бы стоило, но как назвать?

— А давайте он Торяшкой будет, Торя.

— Почему Торяшка? — Прошка почесал макушку, разглядывая свои залатанные штаны.

— Выторопень же вылитый, вот и Торька, — пояснила ведьма, поправляя на голове платок. — Но ему одному яйцо не высидеть, придётся и тебе, Проша, помогать.

Домовой снова раскричался, что наседку из него делать не позволит, он приличный дух, а не квочка какая-нибудь.

Но ведьма была непреклонна, пришлось Прошке, как коловерша, обедать пошёл, усаживаться на шапку, он долго ерзал, пытаясь усидеть на яйце, что-то недовольно бурча себе под нос.

За хлопотами пролетела, считай, седмица. Домовой в очередной раз изображал из себя наседку, кажись, уже и попривык, во всяком случае, уже не ворчал недовольно, как приходилось помогать, как яйцо под ним зашевелилось. Он вскочил, будто его ужалил кто, и заорал не своим голосом:

— Вилька!!! Оно шевелится!

Вильфрида заскочила в избу, из шапки послышался негромкий треск, и скорлупа разлетелась на мелкие осколки, осыпав собою весь стол.

Из неё выскочил птенец, такой яркий и прекрасный, что смотреть на него было больно глазам. Сиял он будто тысяча огоньков. Его перья переливались всеми цветами радуги, а хвост был таким длинным и пушистым, что казался будто сотканный из сверкающих самоцветов. Клюв и лапки птенца были золотыми, а глаза сияли, как два рубина.