Ворожея

— Не от кого отбиваться, — упрямо отозвался страж.

— Что ж, пеняйте сами на себя. День к закату клонится.

Последние шаги и правда давались с трудом. Милава хоть и провела большую часть жизни на болотах, а все ж в такую трясину забиралась нечасто — однажды подстреленную косулю из жижи вытягивала да еще как-то в раннем возрасте по глупости сама забралась да увязла. Добре, верный Бутав завсегда на страже был, он и подсобил из коварной мшары выбраться. Не то не видать бы ей больше солнца красного, не дышать воздухом свежим, не быть обласканной ветерком-тихушником.

— Вон, — шепотом сказал Алесь, указывая на здоровенное раскидистое дерево. Видать, некогда, еще будучи живым, оно радовало очи своей буйной зеленью. Нынче же огромные корни вперемешку со мхом создавали плотный и почти сухой островок. На нем и спал кузнец. Милава приложила палец к губам — мол, нельзя разбудить мастера, покуда они до дерева не доберутся, не то сбежит еще. Спутники стали двигаться малость медленнее, чтоб бульканье от их шагов не растормошило спящего.

Когда под ногами оказалась более твердая почва, люди дозволили себе перевести дух. Вот тут и открыл очи кузнец. Уразумев, что не один, он всполошился и, скоро перебирая руками да ногами, попытался убежать ползком. Но Алесь и староста поспели остановить его.

— Отпустите меня! — завопил пойманный. — Отпустите! — Щекарь забился с такой силой, что две пары крепких рук с трудом удерживали его на небольшом островке.

— Погодь ты! — прикрикнул Череда.

— Вы не разумеете! Отпустите! — вопил кузнец.

Несколько раз то староста, то его сын пытались усмирить Щекаря, но у того словно втрое сил прибавилось. Никак волколачья кровь оживать к сумеркам почала. — Я опасен!

— Да ведаем мы все — успокойся! Мы ж помочь пришли! — рявкнул Череда, коему уже изрядно поднадоело перехватывать то ускользающее запястье, то локоть. Когда же кузнец умудрился подсечь друга и тот повалился наземь, а Алесь ценой разбитой губы еле поспел преградить путь бушующему соседу, староста разозлился вконец.

С ревом, не уступающему волчьему, он, как в детстве, кинулся на кузнеца и сел сверху. Щекарь пытался высвободиться — впусте, — староста прочно облюбовал спину. И теперь каждый раз, когда друг отчаянно брыкался, лупил его по затылку той самой рукой, что совсем недавно чудом уцелела в зубастой пасти.

Милава уразумела, что кузнец не успокоится, покуда не сбежит. А этого допустить никак было нельзя. В волколачьей шкуре он сам себе не хозяин.