Ворожея

Теперича он сам по себе, а я сам… А тут еще Кукоба померла…

— Откуда про то ведаешь? — осторожно спросила Милава.

— Так сам видел. Еще на Купалье, — рукав снова приложился к лицу.

— А что тебе Кукоба? — встрял Алесь. Ворожея цыкнула на него — сын старосты стушевался.

— Так это ведь Кукоба меня в волколака обернула.

— Кукоба? — ахнули Череда и Алесь. Только Милава не подивилась. Догадывалась. — Но зачем?

Кузнец сжал губы и помотал головой.

— Что такое? — не уразумел Череда. — Давай сказывай. Нынче тебе ничего утаивать нельзя — самому себе только хуже сделаешь.

— Куда уж хуже, — горько вздохнул кузнец. Все насторожились. Щекарь тяжко вздохнул и опустил голову. — Я не могу вам рассказать. Это не моя тайна. Я пообещал никому из нашего села об том не сказывать.

— Но Милава ведь не из нашего села, — улыбнулся Алесь.

— И то верно, — опешил староста, с гордостью поглядев на сына — мол, достойная смена.

— Ну, вы тогда погуляйте, что ли, — извиняющимся тоном предложила Милава.

— Точно, погуляйте, — хмыкнул Алесь, подняв свой посох.

 — Ну-с, батька, куда предложишь пройтись? Налево — болотная жижа, направо — зловонная топь.

— А прямо пойдем, — усмехнулся Череда, — лягухами по кочкам скакать.

Когда мужики удалились на достаточное расстояние, ворожея попросила:

— Давай, дядька, рассказывай. Нет у нас больше часу, — в подтверждение своим словам Милава очертила в воздухе кольцо. Оглядевшись, кузнец отшатнулся. Сумерки подползали, неся в себе новые напасти. А уж для Щекаря они уготовили особый дар.

Теперича каждая минута промедления несла за собой беду всему селу. Кузнец вздохнул, словно набираясь сил.

— Почему на тебя моя бабка ведьмовство напустила? Иль не угодил ей чем?

Щекарь замотал головой:

— Потому, что я сам ее об том упросил.

— Так, — мастер на миг стушевался, но все ж принялся толковать. — Слыхала ли ты о моем братце, Лютовере?

Милава кивнула, не смея боле прерывать мастера ни словом, ни звуком.

— Мы с детства подле росли, от одних отца и матери уродились. Вот только характерами сильно разнились.

Ежели я к люду тянулся, то он все один, все сам с собой. Точно чужды ему людские радости да забавы были. Ну, кроме одной. С детства Лютовер имел слабость к наживе. Да мечту лелеял — богатым, точно князь, стать. Вот тогда, говорил, мол, заживу. Да всеми вами править стану. А то и вовсе в Рогачев иль сам Турьев поеду да на богатой красе женюсь. Я лишь подсмеивался над ним. А он от моих шуток только злее становился да в мечте своей креп.